Чтение онлайн

Это потому, что мой муж – профессор и занимается теорией литературы: он смотрит далеко вдаль и стремится предотвратить грядущий кризис. А я боюсь настоящего: когда слишком низкий сахар, то развивается гипогликемия. Если вовремя не засечь понижение сахара, то легкая гипогликемия может перейти в тяжелую, при которой человек теряет сознание и бьется в судорогах. Гипогликемия может даже привести к смерти, причем если рост сахара крови происходит постепенно в течение нескольких часов, то падение совершается стремительно. Если ты не успел дать ребенку глюкозу, когда его сахар крови равнялся 3 ммоль/л, то через пятнадцать минут можешь уже не успеть дать ничего, так как сахар упадет ниже 1,5 ммоль/л и чадо потеряет сознание.

Но все это были цветочки. Настоящие ягодки созрели только тогда, когда мы поняли, что наш ребенок не состоит из одного лишь диабета. Он, оказывается, хочет общаться, ходить на дни рождения, быть первым в кружке по рисованию и мечтает стать космонавтом.

– Даночка, но почему космонавтом? – удивлялась я. – Это вот твоя бабушка в детстве хотела им быть или дедушка, сейчас другое время…

– Лично я хотела стать балериной, – испепелила меня взглядом свекровь Клавдия Анатольевна.

– Интересно, – важно пояснила Дана. – Полечу туда и посмотрю, что было до того, как Бог создал землю.

– Тебя не возьмут по состоянию здоровья.

– Да? – дочь задумалась. – Тогда придется сначала стать врачом, быстро что-то изобрести для оздоровления, и потом уж космонавтом.

Вот только отбрыкаться от космонавтики оказалось легче всего. А раздражительность, плаксивость и неадекватное поведение дочери, которая отказывалась подчиняться каким-то рамкам, сопровождали меня постоянно. Муж отказался водить ее на кружки. «Мне стыдно», – кратко пояснил он.

А мне было больно, когда все дети выходили с занятия, неся шикарные работы, и только Дана выбегала самой последней, вся перемазанная красками, с какой-то калякой-малякой в руках.

– Мам, правда, у меня здорово получилось? Скажи?

– Конечно, дорогая, – врала я, заливаясь краской, и только самый неискушенный зритель принял бы его за румянец счастья.

Вот только, кроме меня, никто врать не хотел, и на конкурсах рисунков Данины работы не получали призовых мест. И на конкурсе чтецов тоже. И в клубе любителей роликов. Дочь рыдала. Взахлеб. «Ну что мы можем сделать? – отводили глаза педагоги. – С ней трудно. Она не умеет сосредотачиваться, ко всем лезет, не слушается. Очень неудобный ребенок».

Мне было очень стыдно. Я не могла сделать своего ребенка удобным. Я не могла обеспечить Дане первые места в конкурсах. Я не могла сделать так, чтобы ее это все не волновало. Я не могла даже нормально наладить чертов сахар!

Поведение, зависящее от уровня глюкозы в крови, – то главное неудобство, которое отделяет ребенка-диабетика от здорового человека. Моя жизнерадостная дочка начала просыпаться с плачем. Она сердится и хлопает дверями, обсуждая, что мы будем есть на завтрак. Ревет в ответ на предложение принять ванну, а после длительного согласования по поводу мытья попы и чистки зубов вдруг выясняется, что она ревет именно потому, что хочет купаться.

Вспышки раздражительности и плохого настроения, которые и взрослый человек далеко не всегда способен контролировать, у малышей выглядят особенно пугающе. «Прежде чем воспитывать, проверьте сахар», – внушает врач. И я так и делаю, после каждого хныка хватаясь за глюкометр. Дана тоже сердится: «Не трогай меня, у меня все нормально!» – вопит она, не давая проколоть палец. Я ору, а потом выясняется, что надо было не орать, а бежать за соком или леденцами, потому что сахар ниже 2 ммоль/л. И орать в таком случае бесполезно: человек почти ничего не понимает – мозг в это время выключается. Из-за отсутствия глюкозы он начинает плохо функционировать, люди становятся плаксивыми или злыми, сонными или рассеянными и начинают вести себя неадекватно.

Психологи говорят, что при любом хроническом заболевании родители стараются компенсировать ограничения, вызванные заболеванием, позволяя таким детям много того, что здоровым запрещается. Это не приводит ни к чему хорошему – устанавливать и держать границы во всех областях становится сложнее. Ребенок делается неуверенным, несдержанным, проверяя границы дозволенного, чтобы спровоцировать реакцию мамы и папы. Диабетиков тоже надо воспитывать.

Но что делать тому, чья фамилия не Макаренко и не Монтессори? Остается только надеяться на школу. В конце концов, там собралась куча специалистов, которых целенаправленно учили, как надо воспитывать детей и вкладывать в них знания. Там система, проверенная десятилетиями практики: реформы образования гремели на протяжении всего двадцатого века. Там опыт поколений. То, что нужно нам с Даной, разве нет?

Мой муж Алексей не любит, когда мы приходим за ним на работу. Видимо, он считает, что семья – такая компрометирующая штука, которую надо держать отдельно от взгляда начальства. В общем-то, он не так уж неправ, если учесть, что проректор по науке – моя свекровь. Но сегодня он забыл на работе паспорт и ключи, поэтому наша прогулка пролегает через университетскую кафедру.

Дана громко читает вывески. Особенно ей нравится парикмахерская – со смешными картинками и крупным шрифтом.

– Жен-сы-кий зал, – одолевает первую вывеску дочь.

– Умница моя! Посмотри, Леш, как она хорошо прочитала!

– Мур-р-р-рж-ской зал.

– Мужской, – поправляет муж.

– Муржской, – соглашается дочь.

– Дан, где ты там букву «р» нашла?

– В серединке должна быть.

– Да нет там ее! Посмотри внимательнее.

– Должна, – упирается Дана. – Такой сильный звук «р-р-р-р», как может быть мужской зал без сильного звука?

– Погоди-погоди, – заинтересованно поворачивается Алексей. – Так это у тебя осознанная стратегия, что ли? Не потому, что ты дебилка? И «гектианские шаги» ты говоришь вместо «гигантские», потому что…

– Они же большие. Гек-ти-ан-ски-е. Вон сколько букв! Гигантские – совсем не то.

– Твоя дочь – умный, прекрасный ребенок. И не говори ей плохих слов. Сам дебил!

Дана с Лешкой смотрят на меня как на ненормальную. Они не понимают, что это мама взъелась на пустом месте? Только начнешь интересно общаться об умном, как тут же лезут всякие воспитатели.

А я что? Я тоже могу об умном. Вот, например: сто-ма-то-ло-ги-я. Трудное длинное слово, а как я его прочитала? На отлично! И между прочим, вот уже институт.

– Заканчивайте филологические дискуссии. Леш, мы тут подождем?

– Нет, я с папой, – заупрямилась Дана.

– Хорошо, зайдем, давно я на кафедре не была, – вздохнула я.

Легко радоваться новым встречам, когда ты милый ребенок с неотразимой щербатой улыбкой и рыжими кудряшками. А вот если тебе уже на – дцать лет больше, и кофточка немного застиранная, и лишние килограммы норовят выбежать прямо из-под ремня джинсов, то радуешься несколько меньше.

– Здравствуйте!

– О, Алексей Семенович, привет! – На кафедре, кроме неизменного Кушнарева, оказывается Слава Полянских, переводчик, друг мужа по грантам и конференциям. – Доброго дня, прекрасные дамы.