Чтение онлайн

Я разозлился. Такое чувство, что она нарочно мое терпение испытывает. Как будто мне ее дочки мало, так еще и это. Года три назад мы это все ведь уже проходили. Сашка тогда отчаялась совсем, что родить не получается своего, и предложила – давай из детдома возьмем. Я ей тогда и объяснил, что чужого – не хочу. Не смогу я чужого никогда полюбить, хоть режь меня. Ни ребенок этот, ни я счастливыми не будем. Она тогда поплакала-поплакала, и перестала мне это предлагать. А теперь вишь, снова осмелела.

Я положил вилку на стол и терпеливо и ласково, как если бы имел дело с душевнобольной, сказал – Сашенька, давай не будем спешить. Сначала найдем твою дочку, убедимся, что все у нее хорошо, затем ты родишь нашего сынишку, он будет совсем маленький и беспомощный, нам все силы потребуются, чтобы его растить, потом он подрастет, и тогда мы и подумаем, что нам делать дальше, нужны ли нам еще дети и если да, то как ими обзавестись. Хорошо?

Так же медленно и спокойно, в тон мне, также ласково улыбаясь, Сашка спросила – Что ты имеешь в виду, Кирюшенька, когда говоришь, что «вот найдем твою дочку, убедимся, что у нее все хорошо»? Разве ты забыл, милый, что она растет в детдоме, без матери? Разве ты не понимаешь, что у нее не может быть «все хорошо»? Сашка договорила свою тираду голосом, шипящим от ненависти. Ненависть горела в ее глазах. Этим же змеиным голосом она произнесла – Неужели не понятно, что мы должны найти девочку и забрать ее себе! У ребенка должен быть дом, должна быть семья! Это наш ребенок, Кирилл!

Я встал. – Ну уж нет, дорогая Сашенька! Это не наш ребенок! Это твой ребенок! Твой и твоего хахаля. А я так вообще узнал о нем несколько дней назад. И я не хочу, чтобы эта девица – не забывай, ей уже пятнадцать лет – вдруг стала звать меня папой и жить в моем доме. И я не стыжусь этого. Я ей ничего не должен. Это ты бросила ее, а не я. Это ты ей должна, ты и твой хахаль Сережа! Так что не вешай на меня свои грехи.

Сашка заплакала и выскочила из-за стола. Побежала в спальню, рыдать. Как же меня все это уже достало. Прямо тошнит от этих страстей. Оказывается, я не просто должен найти эту девочку, но еще и поселить у себя и полюбить, как родную.

Минут через пятнадцать, выкурив две сигареты и досчитав пять раз до десяти, я пошел мириться с этой дурой. Я не хочу, чтобы мой ребенок страдал из-за наших ссор. Надев на лицо самое умильно-виноватое выражение, я просунулся в спальню. Любимая, можно я войду? – вкрадчиво пропел я. Любимая не слышала. Она с увлечением рассказывала кому-то, какой я гад. Я прислушался. Это была не одна из ее бесчисленных подруг. Ее собеседником был отец ее дочери, что, конечно же, не могло не радовать. Я знаю, что нехорошо мешать людям общаться. Но мне плевать. Я подошел и сел на кровать так, что любимая не могла меня не заметить. Она демонстративно продолжала разговор, я ждал. Затем она положила трубку и, не обращая на меня никакого внимания, легла в постель, свернувшись калачиком и повернувшись ко мне попой. Типа, я обиделась и разговаривать не буду.

Я понимал, что мне лучше уйти. Но внутри меня снова все кипело от ярости, я уже не мог остановиться и поэтому ласково, как утром, спросил – Дорогая, можно ли я тебе кое-что объясню? Можно? Дорогая молчала. Я все так же ласково продолжал – Видишь ли, дорогая, семья – вещь хрупкая. И люди, которые ей дорожат, не выносят на суд посторонних то, что происходит между ними. – голос мой постепенно креп и набирал силу – Как мне понимать то, что ты звонишь Сергею и жалуешься ему на меня? Как то, что тебе больше не дорога наша семья? Или как то, что он для тебя ближе, чем я? Или как то, что твой роман с этим ублюдком вовсе не закончен? – последнюю фразу я просто проревел. Она молчала, плечи ее вздрагивали.

Я выскочил из комнаты, сильно хлопнув дверью. В коридоре взял ключи от машины, все также быстро, в слепой ярости, выбежал во двор, сел в машину и уехал. Куда – я и сам не знал. Когда чуть-чуть остыл, понял, что еду в офис. Подумал – хорошо, сейчас я им там такое ускорение придам, что либо все уволятся, либо продажи вырастут на сто процентов. Но обнаружил, что мне все равно. Плевать мне на все было. Перед глазами стояла картинка – вздрагивающие плечи плачущей Сашки. Я чувствовал себя полным мудаком. Пусть она тысячу раз не права, но она женщина, и беременная, и слабая, и моя любимая. Я купил цветы и поехал домой – мириться. Дома Сашки не было. На чисто прибранной кухне на столе лежала записка – Кир, извини меня, но я уехала к маме. Переночую у нее. Пожалуйста, не звони – я пока не могу с тобой говорить. Целую тебя. Люблю. Твоя С.

Я открыл бутылку коньяку и скушал ее всю. Без всяких глупостей в виде закуски. Как прошла ночь, я не знаю.

Я понимала, что по сути Кир прав, прав, прав, тысячу раз прав! Он не обязан любить моего ребенка. Он имеет право не хотеть его растить. Это моя вина, а не его, что мой ребенок рос в детдоме. Это я сволочь, не Кир. Но почему же я его так ненавижу?

Я понимала, что просто физически не могу его видеть. Не могу, и все. Я позвонила маме и напросилась в гости. Мама была счастлива. Я не особо балую ее вниманием. Если быть честной, то мы общаемся только по большим праздникам, таким, как Новый год и дни рождений, и все. Ну, иногда, поссорившись с Киром, я приезжаю к ней, чтобы остыть. Мама обожает такие мои приезды. Каждый раз она надеется выведать у меня какую-то грязь о моем муже. Мне кажется, она была бы счастлива, если бы узнала, что Кирилл – серийный убийца, маньяк и садист, что он бьет меня и насилует всех вокруг, что он алкоголик и вор. Но я молчу, поэтому маме остается только догадываться, что же такое у нас произошло и почему я приехала.

Вот и сегодня мама окружила меня неусыпной заботой и повышенным вниманием. Усадила в свое любимое кресло-качалку, укрыла мне ноги пледом, принесла из кухни огромную чашку чая и кусочек домашнего кекса. У нее всегда есть какая-нибудь выпечка – для нее это символ уюта, домашней заботы, тепла. Мама уселась напротив меня, на краешке кровати, и принялась выспрашивать, как дела, как работа, как Кирилл. Голос ее был сладенький-сладенький, улыбка ласковая-преласковая. Если бы я хоть на секунду могла поверить в ее искренность! Но я всегда помню, что в самые тяжелые для меня времена мама была во главе тех, кто старался меня растоптать и уничтожить. Сегодня я задумалась – почему? Последний раз я задавалась этим вопросом, когда мне было пятнадцать. Тогда ответ нашелся сразу и казался мне очевидным – просто мама меня ненавидит, вот и все. Сейчас я решила спросить об этом ее саму, выяснить, как говорят, у первоисточника.

Я отставила чашку с чаем в сторону и спросила – Мама, почему тогда, пятнадцать лет назад, ты не дала мне оставить ребенка? Я спросила это тихим и мягким голосом, совершенно спокойно. Я спросила о том, что действительно было в моей жизни. Но мама повела себя так, как будто бы я возвела на нее какую-то чудовищную напраслину. Она вскочила, убежала на кухню. Через минуту вернулась. Заплакала. Закричала на меня, что я неблагодарная дочь, что я хочу ее смерти, что вот умрет она, и я пожалею о своих вопросах. Я встала с кресла, подошла к ней, села рядом. Обняла ее костлявые плечи. И сказала – Я люблю тебя, мама. Я не хочу твоей смерти. Я благодарна тебе, за то, что ты вырастила меня. Но я не понимаю – почему пятнадцать лет назад ты заставила меня отдать твою внучку в детдом?

Мама плакала. Она не из тех, кто признает себя виновной. Раскаяние – слово, смысл которого ей не знаком. Она не сказала мне ничего нового. Все это я уже слышала – и про трудные времена, и про маленькую зарплату, и про негодяя – бывшего мужа, бегавшего от алиментов, и про позор, и про «тебе учится было надо». Я возразила – мы не голодали. Да, с ребенком нам было бы труднее материально, да, заботиться о младенце тяжело. Но реально. Мы с Сергеем любили друг друга и готовы были пожениться. Вам – тебе и его родителям – пришлось бы несколько лет содержать нас с младенцем, но вы и так нас, своих детей, содержали. Возможно, я не пошла бы после школы в институт, но и что? Есть заочное образование, есть вечернее. Разве стоило ломать нам жизнь, обрекать ребенка на жизнь в детдоме ради того, чтобы избежать временных трудностей? Которые бы прошли, а счастье бы осталось? Мама плакала. На все мои вопросы она ответила так – Я знала, что ты никогда не поймешь, я ведь для тебя старалась…

Я смотрела на ее плачущее сморщенное личико преждевременно состарившейся обезьянки и вдруг вспомнила кое-что еще! Я поняла! Я все поняла! И я спросила ее – Это ты из-за дяди Славы так поступила, да? Ты думала, он вот-вот женится на тебе, а если появится ребенок, внучка – то не женится, да?

По тому, как вздрогнули мамины плечи я поняла, что попала в точку. Все было именно так! Тот год, когда мне было пятнадцать, был счастливым не только для меня. Мама моя была еще молодая, она родила меня в двадцать лет, вот и считайте, сколько ей тогда было. С отцом моим, никуда не годным пьяницей, она развелась так давно, что в моей памяти не сохранилось никаких его примет. Я не узнаю его, если встречу на улице. Так вот, в тот год у нас стал часто-часто бывать в гостях дядя Слава, мамин сослуживец. Он был высок, красив, обаятелен и заставлял мою строгую маму смеяться. Рядом с ним она расцветала, становилась другим человеком.