Чтение онлайн

Взять бы их, да спустить. Хоть глотку друг дружке перегрызите: не жаль! А то вишь! Воевать до победы!

А победу пущай достают солдаты. А кресты и награды – енералам. – Ловко! Добро, солдат еще не очухался. А очухается – тогда што? а посему… Шепни ты ему, што ждать «победы», значит терять все. Сгорит и лба не перекрестит, а посему вот мой сказ: свидеться с [неразборчиво]139… у яго все как на ладошке, а потом, ежели што – для форм – поторгуйся.

А еще к тебе просьба: сию бумагу насчет осушки болот… пущай Папа подпишет. И сделать сие не забором…, штобы Дума не пронюхала. А Думу – закрыть. Закрыть Думу! А то Гучков нас всех прикроет. Из под яго крышки не выскочишь!140

Вот…

А сию мою молитву Солнышку под головку! А за сим – молюсь об тебе!»

Сие написал ей, и бумаги, которые этот бес передал, направил.

Одно лишь невдомек? Об чем так Митяй141 хлопочет? Што, на баб не хватает? Кажись, в немецком сундуке, как в своем котелке, – хозяин, одначе, говорит: «дело с этим банком надо разрешить сразу, а не то така может заноза попасть в зубы… што ай-ли, малина?»

Думается мне, что сей Банк немцу нужнее, чем нам?

«Этим, – грит, – банком каку хошь забастовку двинешь!» – а Папа забастовки, как черт ладана боится.

А боюсь другого… Што они костер раздуют, а потушить не смогут.

Што тогда?

О чем бы ни писал, все к одному вернуться надо. Как удержать власть над Мамой… Потому ей – замест Папы хоча. Бывает, найдет на яво такое. Хошу, мол, штоб по мояму было… Тогда он, как бык сорвавшись, делов понаделает? А все же нам всем хорошо известно, что большие дела делать – значит с Мамой в ладу быть.

«Вот ты, [Бадьма142] лекарственник, всяку хворь лечить умеешь. А можешь ты сделать таку хворь, штоб тобой человек болен?» – Он не понял. Ну, пришлось яму растолковать… «Надо мне, – говорю, – штоб Мама все обо мне печаль носила. Штоб в кажном шаге обо мне мыслю имела. И окромя меня штоб никто ей не мог настоящего дать покоя и веселья».

Задумался Бадма… и грит потом: «Сие большим шарлатанством почитается, одначе, есть такое. Вот, – грит, – она от твоего послуху не уходит?»

«Аж ни Боже мой! – говорю, – как дитя малое меня слушает и почитает, только это ежели я к ей часто наведываюсь. А ежели надолго отлучиться, так оно и тово… страшновато». «Ну вот, – грит, – дам я тебе несколько платков шелковых… ну, пузырек тоже. Тебе ежели отлучиться надо – ты… Ты ей платочек дай, сперва не боле 4-х капель вспрысни и скажи: «Ежели, мол, тебе, кака докука… али печаль…, мой платочек повяжь… так, штоб на виски, замест кампрессу… Пройдет головка – спрячь, да штобы в темноте». Такой платочек месяца на три хватит. Ну а ежели в отлучке, так ей другой пришли… попомни.

А секрет с сим платочком такой, што повяжешь им голову, будто туман какой…, тошно пьянеешь. Ну, так то приятно и легко… и будто слабость кака и ко сну клонит… И уже ни за што от яго не отвыкнешь».

А как я ей сказал, што повязываясь, то так мое имя поминать должна и обо мне думать…, то уже, конешно, она верила, што сия сила от меня, Григория, исходит…

Вот.

Боле 5 лет сими платками я Ее и Ево143 тешил.

Многое дохтур знает, а многого и понятиев не имеет. Што, откуль и почему? – У Маленького така незадача… Чуть где царапина (ежели, скажем, булавкой ткнул, што у всякого три капли…, три кровиночки выйдет, а у него ручьями хлынет…). Такая болезть бывает редко. Одначе случается и в деревнях. У кликуш. И лечим ее так, што заговором зовут… Одначе «заговоры» – одно дело пустое… И в них только бабы верут. И то скоро понимают, што тут обман. А действовать, одначе, можно. И хоча я и сам в этом деле кое-што понимал, ну а больше меня Бадма научил… Клопушка144 али Бадма человек очень даже полезный. Только к яму надо умеючи подойти… Дело в том, что такие, у которых так кровь бьет…, очень они люди нервные, тревожные…, и штобы кровь унять, надо их успокоить. А это я умел… Одначе надо еще и лекарство…, и это он мне дал. Я такие маленькие подушечки (в пятак величиной), а на ем белый крест вылит… И, ежели сильно кровоточит, на больное место положь… и все тут. Средствие это верное, только яго клади с оглядкой… от яго большая слабость.

Этим он меня снабдил, ну, а я Маме дал. Научил, как класть. А в подушечке – так я ей пояснил, моя молитва вшита… Вот.

А главное, всегда говорил я Маме: «Помни, все с верой и моим именем». – Вот.

Было сие в 12-м году под Рождество. Уж очень Папа стал куражиться, и все Ей грит: «Большой мне конфуз чрез Григория»…

Мама грит: «Уже што хошь делай, а надо штобы в Папе веру подкрепить, ну и языки кое-кому зажать»…

Вот…

Ну, думаю, легко сказать зажать… Еще проверочку сделать. Откуль ветер дует?..

Сказал я: «Аннушке поглядеть надо – кто да как обо мне доносит… Кто пакостит… Видать, што в дому кто-то срет… узнать надо, откуль воняет… Духовито уж оченя стало…». – После этого прошло недели две, а может, и боле, только грит Маме Аннушка: «Узнала, – мол, – про Дулю, уже очень он супротив нас идет». Грит, будто бы на обеде со Старухой и сказал: «Головы не пожалею, а уже мужика изведу»… Вот…

И сказал он будто тож тако крылато словцо: «Вели, мол, казнить – только ране дозволь правду молвить», а потом сказал: «Царь, от тебя твой народ отказуется, потому, – грит, – большой позор российским столбовым дворянам быть под мужиком». А после того грит: «А всего страшнее, што об нас уже печалится… и заграничная страна»…

А когда Папа спросил, откуль ему так известно?

Он, поганец, пред ним – таку не то немецку, не то аг-лицку газету выложил. В коей стоит баран (понуря голову), а за ним русска корона волочится, а барана мужик корявый (мой патрет) кнутом подгоняет, а сам пляшет (это я то), и за мной куча баб «ура» кричат и руки мне целуют. А под сим подпись: «Гибель Рассей».

Вот стербулы! Ловко!

А потом, грит Аннушка, Папа даже… позеленел весь… И сказал: «Спасибо! Ужо подумаю!»

Ну не дурья ли башка? С него петрушку строят… а ей «спасибо» грит?

Одначе это много хлопот поделало…

Все тошно помешались…

Прощай!

Вот…

Много было шуму. Два раза Мама платок мой обвязывала. Шуму, разговоров и не прослушаешь.

Што ни думаю, ежели так, то и думать неча!..

Болен, сказать Маме!.. Аннушка сказала, што тоскует моя душа, молитвы жаждет… што куда бы ни шел. Всюду проклятие… а посему еду в деревню, где меня по простоте жалуют… а там да будет Господня Воля!.. Только стал я это собираться и узнал, што Папа, испугавшись, пообещал Пузатому146, што меня вышлет.

Ладно, думаю, потешься, баранья голова, а я, не дожидаясь распоряжения, сам поехал. Только наказал Аннушке быть в самой гуще и обо всем мне донесение делать. Прошло это дней пять. Было это не то ноября 5-го, не то 15-го, только телеграмму получил: «Душа тоскует… Благослови к тебе приехать. Того жаждет Душа и повелела Мама. Анна».

Получил и сразу ответил: «Господь посылает – тучи. Туча посылает дождь. Дождь смывает всякого червя. Молюсь и жду тебя. Ибо на тебе Ее ласка и забота. Григорий».