Чтение онлайн

Духовная власть над царской четой являлась особо сокровенным предметом гордости Распутина. Когда в присутствии Илиодора фрейлина царицы Анна Вырубова упала перед Распутиным на колени, тот с удовлетворением пояснил: «Это – Аннушка так. А цари-то, цари-то…», «Папа-то (Николай II.
– Д. К., И. Л.) с трудом меня слушается, волнуется, ему стыдно, а мама (Александра Федоровна. – Д. К., И. Л.) говорит, что “без тебя, Григорий, я ни одного дела не решу; обо всем тебя буду спрашивать… Если все люди на земле восстанут на тебя, то я не оставлю тебя, и никого не послушаюсь”. А царь, тоже поднявши руки, закричал: “Григорий! Ты Христос!”» [28] .

Не упускал Распутин случая прихвастнуть и своим влиянием на «большие дела». Показывая все тому же Илиодору присланный от царицы проект какого-то манифеста, он заметил: «Это мама прислала мне проверить, хорошо ли написан, или нет; прислали одобрить, и я одобрил; тогда они его обнародовали» [29] ; «Меня царским лампадником зовут. Лампадник маленькая шишка, а какие большие дела делает!» [30] ; «Мне ничего не стоит любого министра сместить! Кого захочу, того и поставлю!» [31] ; «Захочу, так пестрого кобеля губернатором сделаю. Вот какой Григорий Ефимович» [32] ; «Все могу!» [33]

Оборотной стороной патологического себялюбия оказывалась острейшая нетерпимость Распутина к «недостаточно внимательному» отношению окружающих к его особе. «Он всегда требует к себе исключительного внимания и очень мнителен», – вспоминала о Распутине одна из его близких знакомых [34] . Из-за того, что «московские барыньки не любят его», Распутин однажды начал что есть силы бить посуду и при этом «был страшен»: «Лоб бороздили крестообразные морщины. Глаза пылали. Было что-то дикое в лице. Казалось, всякую минуту может наступить взрыв и разразиться необузданный гнев, все сметая на своем пути». Но лишь только «барыньки» окружили его, Распутин «тут же при всех стал переодеваться. Дамы помогали ему, подавали сапоги… Он весело напевал и прищелкивал пальцами» [35] . Во время проповеди епископа Гермогена, заметив, что все взоры окружающих сосредоточились на колоритной фигуре проповедника, Распутин забрался на какой-то приступок, «как-то неестественно вытянулся, положил свои грязные руки на головы впереди стоящих женщин, голову свою высоко задрал, так что борода стала почти перпендикулярно к лицу в его естественном положении, а мутными глазами он водил во все стороны и, казалось, своим взглядом он выговаривал: “Что вы слушаете Гермогена, епископа; вот посмотрите на грязного мужичка; он ваш благодетель; он возвратил вам батюшку (незадолго до этого Распутин успешно ходатайствовал перед царем за опального Илиодора. – Д. К., И. Л.); он может миловать и карать ваших духовных отцов”…» [36]

Эгоцентризм «старца», разумеется, не исчерпывался чисто ситуативным лицедейством и куражом. Как человек с цельным мировоззрением и духовно сильный, Распутин нуждался в идеологически убедительном осмыслении самого себя и своего жизненного пути, в конструировании некой стройной «метафизики» своего эгоцентризма.

Попытки создания серьезных духовных наставлений, имеющих форму автобиографического повествования, предпринимались Распутиным в предшествовавшие годы неоднократно. Тем логичнее предположить, что рано или поздно у него должна была сформироваться потребность в создании полновесных мемуаров, помимо всего прочего могущих служить в дальнейшем своего рода исходным сырьем для написания канонического жития. В том, что поклонники Григория Распутина, убежденные в его святости, не могли не задумываться всерьез о последующей канонизации своего кумира, сомневаться вряд ли стоит. В этом плане мысль Распутина о создании своего подробного жизнеописания, раскрывающего суть его духовной избранности и исторического величия, вероятно, могла дополнительно подпитываться встречным стремлением его ближайших адептов получить непосредственно из уст «старца» его автобиографическое «откровение».

Наконец, важнейшим фактором, который не мог не побуждать Распутина к «собиранию биографических камней», являлась ситуация начавшейся войны. По образному выражению Матрены Распутиной, в эти годы ее отец вступил в полосу «темной ночи души» [37] .

В момент, когда разразился сараевский кризис, ставший поводом к началу Первой мировой войны, Григорий Распутин, как известно, находился в больнице после покушения на него Хионии Гусевой. Ясно понимавший, что война чревата для России революцией и непосредственно угрожает царской семье, а значит, и ему лично, «старец» буквально забросал Николая II телеграммами, умоляющими не отдавать приказ о мобилизации, означавший неминуемое начало войны. «Отвращение моего отца к войне было результатом нескольких причин: во-первых, страх войны и ее жестокости, жалость к ее неисчислимым жертвам и сомнения относительно результата такой бессмысленной резни… Во-вторых, его ненависть к войне исходила из дара ясновидения… Он предвидел внутренний переворот, который будет неизбежным результатом ряда перемен, влекущих за собой коллапс..» [38]

Пацифистская активность Григория вызвала неудовольствие императора, повлекшее за собой его серьезное охлаждение к «старцу»: «Николай упивался народной любовью, не понимая, что не его личная популярность, а военная лихорадка покончила с внутриполитическими неурядицами. Он был совершенно убежден в правильности своей позиции»; «Николай был опьянен даже не столько победами на фронте, сколько самим собой в образе воителя, исполненного силы»; «Насколько я помню, то был единственный период, когда царь по-настоящему холодно относился к отцу» [39] .

Для Распутина размолвка с царем стала настоящей катастрофой, многократно усилившей стресс, пережитый в результате покушения: «Папа был уже не тот, что прежде… Его выздоровление от раны затянулось – я уверена, что виной тут был удар, нанесенный Царем. Иногда чувствовалось, что Отец не хочет выздоравливать. Я также уверена, что рана от слов Царя оказалась глубже, чем от ножа». Григорий мерил комнату шагами, мучился, ожидая, что царь вот-вот сменит гнев на милость [40] .

Впрочем, отчуждение Николая II от Распутина не было роковым – они продолжали регулярно встречаться, а спустя полгода, когда общественная эйфория начального периода войны сменилась первыми признаками нарастающего оппозиционного раздражения, влияние Распутина на царскую семью в целом не только восстановилось в прежнем объеме, но начало неудержимо расти.

Однако было и другое, куда более фатальное и тяжелое психологическое испытание, которое обрушилось на Григория Распутина в эти годы, – явственное ощущение сжимающегося кольца всеобщей ненависти и все более ясное предощущение неминуемости собственной гибели. Это чувство, входившее в плотный резонанс с «предчувствием гражданской войны», действовало на Распутина разрушающе: «К несчастью, нескончаемые ненависть и противостояние врагов, окружавшие моего отца, в конце концов, оставили след в его характере. Он стал нервным, раздражительным, его стала мучить бессонница, и для того, чтобы забыться, и расслабиться хотя бы на несколько минут, он начал пить» [41] ; «Мой отец чувствовал этот агрессивный настрой, ненависть, которая не остановится ни перед чем, чтобы его уничтожить..» [42] Распутину прямо угрожали, его неоднократно пытались убить. «Я еще раз… вытолкал смерть… Но она придет снова… Как голодная девка пристает…», – сокрушался Григорий после провала очередного покушения на его жизнь [43] .

Сознание собственной ненавистности для большинства окружающих и – в силу этого – обреченности, особенно нестерпимое для человека, всегда стремившегося к всеобщему поклонению и восхищению, толкало Григория не только в омут пьяного забытья и разгула, но и к тому, чтобы как можно полнее и откровеннее выговориться, утвердить себя словом – вопреки роковому стечению обстоятельств. Из медицинской психологии известно, что последней защитой человека против стресса, причины которого неустранимы, служит «откровенный разговор» – зачастую неважно с кем, лишь бы быть услышанным.

«Болтливость» и хвастовство Распутина в этот период достигли форм и масштабов, небывалых по степени гротеска (в предшествующие годы он всегда вел себя строго сообразно обстоятельствам [44] ), что порой вызывало скандалы. Самым громким из них стала история, приключившаяся 26 марта 1915 года в московском ресторане «Яр», где «старец», напившись, стал в непристойных выражениях бравировать своей близостью к царской семье: «Этот кафтан подарила мне “старуха” (так называл Распутин Александру Федоровну), она его и сшила» [45] . «Я делаю с ней все, что хочу» [46] , – прибавил он, вероятно, неожиданно для самого себя и тряхнул бородой: «Эх, что бы “сама” сказала, если бы меня сейчас здесь увидела?» [47] . Затем Григорий «заинтересовался смазливыми хористками» [48] и «сделал непристойный жест» [49] , после чего «обнажил половые органы и в таком виде продолжал вести беседу с певичками, раздавая некоторым из них собственноручные записки с надписями вроде: ”люби бескорыстно”» [50] . «Записывал своими страшными каракулями их адреса. Обещал каждой небесную благодать» [51] . Эта история, ставшая достоянием гласности, в очередной раз чуть было не стоила Распутину царского расположения, и лишь экстренное вмешательство Александры Федоровны помогло «Нашему Другу» политически уцелеть.

Потребность Григория взять явочным порядком «словесный реванш» у судьбы особенно ярко проявлялась в общении со «своими». По наблюдению начальника царской охраны генерала А. И. Спиридовича, «старец» во время войны в разговорах осмелел «как никогда»: в круге своего общения «он высказывался авторитетно по всем вопросам, волновавшим тогда общество… он не только слушал, а спорил и указывал» [52] .

Все сказанное выше позволяет сделать вывод о том, что потребность в надиктовке внутренне раскрепощенных откровений «житийного толка» [53] близкому человеку – прямо вытекала из тех обстоятельств и того душевного состояния, в которых оказался Григорий Распутин в последние два года жизни. Существовали ли такие записи в реальности, и если да, то имеют ли они какое-либо отношение к «Дневнику Распутина» – на эти вопросы ответа пока нет. Однако известно, что в последние годы жизни Распутин требовал, чтобы его устные рассуждения фиксировались письменно. Одна из его «поклонниц», некая Шейла Лунц, свидетельствовала, что однажды «старец» явился к ней на квартиру, посадил за письменный стол и «стал мне диктовать какую-то ерунду на церковно-славянском языке. Я исписала целый лист» [54] . В конце 1915 г. таким спонтанным «диктантам» был придан регулярный характер: И. Ф. Манасевич-Мануйлов доставил на Гороховую, в квартиру Распутина, «переписчицу» с пишущей машинкой. После этого в Царское Село отправлялся уже печатный текст, который «старец» заверял подписью [55] .