Чтение онлайн

Она, смеючись из дверей; смеется, а у самой от страха в груди клокочет.

Вышла.

А я к столу.

А на столе письмо, это самое, с клеймом знакомым. Я на письмо руку.

А Старик с меня глаз не сводит, так и колет глазами.

«Што за письмо?» – спрашиваю.

А он смешком так заливается: «Ишь, – говорит, – какой… письмо… письмо».

А я опять: «Што за письмо?..»

А он: «Отдай, – грит, – тебе оно не нужное… Сродственник», – мол… И хочет письмо взять…

А я не даю…

Он смешком, а я уж не шутя, к двери… попятился.

Он сзади ко мне… рванул письмо, а я только клочок оторвал…

Он все смешком… да смешком…

А я в серьез к яму: «Сказывай, кто эта блядь?»

А он в амбицию… «Што ты, – грит, – врешь: это наша сродственница».

«А ежели, – говорю, – сродственница, то почему письмо с царскими вензелями, почему?»

Старик испугался… Потом чуть ли по бабьи взвыл.

«Об этом, – грит, – никому не говори… А только я не от худа…»

«Ладно, – говорю. – Сказывай… Только уж нет тебе веры».

Он мне про эту баронессу ужо чего-то плел…

Только я, передав яму три прошения, ушел в большом сумлении…

А сколько горя это письмо принесло!

Сколько крови!

Кому же из них верить? На кого опереться могу. Чьим умом жить? Ежели обманщик на обманщике.

Один был только человек, которому я поверить мог. Один человек, с большим умом. И теперь-то, в такой страшный час, так бы он мне нужен был?..

Я это об Витте… 343

Тот, хоча и с лукавинкой, хоча и большой гордости человек, а Рассею бы не продал!.. Е[аря, коли надо было, сменил бы, а Рассей не продал!..

А эти прохвосты, продадут…

Привез я клочок этого письма. И так мне обидно, што сам без глаз. Может в нем ничего нет, а может такое, што никто об ем знать не должен. Никто. Совсем никто.

Думал, думал. Позвал Аннушку.

Показал клочок. По ему мало чего разберешь. Речь идет об каких-то цветах. Ну и еще об кролике. Так. Но всяки цветы бывают, всяки кролики.

Сказал Аннушке про клеймо. Это, без ошибки, письмо из Дании. Печать королевска. Об чем мог писать и кто из Датской семьи к Старику?.. Значит, што-нибудь об Маме или к Маме… тогда почему письмо попало к Старику?.. Почему эта старая бесхвостая лошадь – брехню разводить?

Ране всего позвал Воблу. Велел ей все да про все узнать: кто сия баронесса, откуль? Зачем приехала? и все такое. У Воблы на это свой нюх есть…

А сам, штоб Старик чего не подумал, назавтра с им беседу имел. А об этой барон[ессе] посмеялся. Што, мол, приглянулась – было.

А он мне другую посулил, потому, грит, што уж эта очень мужу жена преданная, ну и детная.

Так, смеючись, и расстались…

Через три дня Вобла, через Корноуха344 (у ей своя разведка) дала знать. Что приехавшая баронесса фон дер Гольц (остановилась в Северной гостинице), переночевала, утром имела телефонный разговор со Стариком, куда-то в наемном моторе уезжала. Вернулась через час. Быстро собралась и отбыла на Варшавский вокзал. Билет был заказан до Пскова.

Такая, по собранным сведениям, ни в тот день, ни на завтра не уезжала. Причем, приехав, имела остаться на несколько дней, так как еще с вечера заказала для себя ближайший номер. Уехала, значит, в неожиданности.

Видать, уехать порешила, повидав меня у Старика.

Это первое донесение.

Второе. Такая, под именем графини Вольт345, проживает на Каменном Острове, в доме Союза Русск[ого] Народа.

Третье донесение. У графини Вольт – небольшой чай, приезжали двое из посольства. Были союзники. Заезжал Замысловский. Графиня заболела. Поздно приезжал доктор Пы[тен?]346. Через неделю раскрыт был заговор на Папу347. Предполагалось раньше покончить со мной. Маму и Семью и не трогать…

Среди арестованных была графиня Вольт…

Были тайные разстрелы…

Надо было выяснить, каку тут роль сыграл Старик.

Еще вот кака заковыка: хоча наши дознания велись в большом секрете, но какой-то прохвост – яму донес.

И он, Старик, сам отдал все приказы об аресте.

Значит, действовал за нами.

После всей сутолоки, я яво припер к стенке.

«Сказывай, сукин сын, кто сия, и как ты мог ее знать? Значит тот к этому делу причастный?»

Он бледная статуя… зашатался: «Я, – грит, – в твоих руках… можешь меня Папе выдать… Только я неповинен есть. Меня обманули».

Он мне рассказал, будто покойная заявилась с тайными письмами от родичей Мамы… будто он должен был ее проводить к Маме, да так, штобы без меня… Што будто на этом настаивали сродственники Мамы… Што он не посмел ослушаться. Што, думал, потом мне все откроет.

Ну, што потом, как вышла наша с ей встреча, она от яво скрылась… што он растерялся, особенно, как узнал, што письмо-то было подделанное… Ну и што он, мол, за ей следил.

Выследил… Ну, и все такое…

Рассказал все. И глядит на меня, как побитый вороватый пес.

«Ну, вот, – говорю, – послухал я твою исповедь… а верю, аль не верю, на то моя тайная мысля николи никому не скажет. – А за сим прощай! Я ее у тебя не видел, твоих слов не слышал…»

Вот.

И с таким человеком, в таки страшные дни, надо всю Рассею спасать. Да так спасать, штобы она связанною свое спасение приняла… С таким человеком, который не только моей головой торгует, но и Царя свово продает… И на того меч точит, кто его вокруг налоя водит.

Вот какой злодей!

И то, што видаемся с ним в крепости, сие он предложил… мне частенько думается, што ни с проста он такое придумал. Нет лучше места, как крепость, ежели человека сразу отправить надо…

Ах, кабы эта крепость поразсказала, што она съела людей в эти лютые дни войны…

В эти страшные дни, когда люди лезли вперед на гору, карабкаясь, как кроты в подземельи, когда нору водой зальет. И уже кажись у самой вершины… встречались с такими вот… и вниз головой… Ах, и крови тут много.

Только он, проглятый, знает, што я крови не могу. Никаким вином кровь не запью. Одначе не мог он спасти моих ушей от слов его кровавых.