Чтение онлайн

– А где же твой дорогой Эммануил? – спросила хозяйка у Раи.

– Он скоро освободится и придет! Ну, он вообще точный, как не знаю кто! Он не опоздает, я ручаюсь!

– А наследница ваша сейчас неужели спит? – спросил Борис Александрович.

– Что вы?! – ужаснулась Рая. – Она сейчас у соседей встречает Новый год! Пирует с ними!

– Ага! Следовательно, тоже не отстает от жизни! Это самое главное!

По полу, между тем, отчаянно прыгали знакомые уже мне четвероногие обитатели квартиры, наполняя воздух лаем, мяуканьем и гамом. Было видно, что оба животных находились в крепкой дружественной спайке.

Встреча Нового года совпала, оказывается, у Бориса Александровича с новыми достижениями в искусстве, и по настоятельному и энергичному требованию Раи хозяева дали ей пачку телеграмм с новогодними поздравлениями в достигнутых успехах. Во всех них фигурировал сам Струве.

Время шло, был уже двенадцатый час. Мы все теперь ждали двоих – Моню и Нового года. Первый вскоре явился – он был тут встречен, как закадычный друг; между тем, как для встречи второго усиленно накрывался обеденный стол. Радио было включено, и мы, слушая Москву, не могли прозевать незаметный приход следующей астрономической единицы…

В маленькие бокалы было налито красного цвета вино. И все взяли по одному. По радио уже слышался шум и гудки машин на Красной площади…

– Лева! А ты?! – удивилась Рая, видя, что я и не думаю брать предназначенный для меня сосуд.

– Я не буду, – ответил я, чувствуя себя не слишком бодро.

– Вот так-так! – проговорила хозяйка. – Почему же?

– А я еще ни разу не пил никогда.

– Ну, один раз в жизни подобный грех прощается, – сказал Борис Александрович.

– Для кого-нибудь другого – может быть, но я вообще непьющий, – возразил я.

– Вот орел, а?! – восхищенно сказал Моня.

– Нет, нет! Ради Нового года! – настаивала Рая. – Скорее бери, а то сейчас часы бить начнут!

Я чувствовал себя не в своей тарелке от того, что меня упрашивали (я терпеть этого не могу), и для очистки совести взял злосчастный стаканчик.

– Обязательно нужно! За компанию! – подбадривал меня Борис Александрович. – Ради нас! Ради нас хотя бы!!!

Грянул бой Спасских часов, и мне пришлось волей-неволей… прозвенеть своим сосудом, сталкивая его с сосудами окружавших.

Все осушили свои бокалы на радость своих потомков и за собственное счастье.

Моня, задорно улыбаясь, смотрел на меня.

– Ну! – сказала Рая. – Давай!

– Ну, что же, – сказал я. – Моя миссия на этом оканчивается, это ее предел. – И я поставил непотревоженный бокал на стол.

– Чокнуться – это мало! Нужно было еще и осушить! – смеясь, говорила Вероника.

– Не пей, не пей! – подзадоривал меня Эммануил. – Правильно! Ты их не слушай!

Под звуки Интернационала [70] мы сели за стол, чтобы приступить к трапезе.

– Честное слово! Хорошо, что мы так собрались! – сказала Рая.

– Вот именно! – подтвердила хозяйка. – А то мне уже надоели эти шумные новогодние балы! Крик, гам – и больше ничего! А тут у нас крепкая маленькая компания! Это истинная новогодняя встреча.

Вероника действительно была права.

– Лева так лукаво смотрит на меня, – хитро посмотрев в мою сторону, проговорила она. – Разве я не права?

– Напротив, – ответил я, – все это правильно.

Время было веселое! Весельчак Моня умело поддерживал у нас оптимистическое настроение.

Хитро моргнув мне глазом, он рассказал о моем оперном занятии в дороге. Это доставило всем, видимо, удовлетворение, так как компания вся была очень хорошо знакома с «Аидой».

После чая Рая сказала мне о существовании статьи о музыке Бориса Александровича, и по ее просьбе последний дал мне небольшую, но солидную книгу, где было немало высказываний о Верди и где была напечатана его статья.

В связи с этим Борис Александрович напомнил мне мои письма, где я писал Рае об «Аиде» и которые Рая читала ему; он сказал свое мнение о моих строках, сказав, что в них он чувствовал мое понимание и любовь к этой опере и оперной литературе.

Время было уже позднее – начало второго ночи, и я, устав от дороги, чувствовал себя утомленным и пристрастным ко сну.

Рая заметила это. Все ее поддержали, и мне предложили улечься спать. Я ответил, что еще немножко почитаю.

В это время все расположились у освободившегося от посуды стола и решили убить время за картами. Меня тоже имели в виду.

– Нет, я не играю! – ответил я.

– Вот это я понимаю! – сказала Вероника. – Человек не пьет, в карты не играет! Прямо идеал! Истинный идеал! Честное слово!

Мне не хотелось отрывать играющих от игры, и поэтому, захлопнув книгу, я переключил свое затуманенное сознание на возившихся на полу четвероногих друзей.

– Лева! Это правильно, что ты идеал? Как ты думаешь? – спросила меня Рая.

– Да я сейчас вообще ничего не соображаю! У меня все кр'yгом идет! – ответил я, побудив веселый смех своими словами. Однако чуткие люди сразу поняли меня.

– Да дайте же, товарищи, человеку возможность заснуть, – обидчивым тоном сказал Борис Александрович. – Нельзя же так! Человек две ночи не спал! Что это такое?!

– Мы сейчас тебя уложим, – успокоила меня моя сестра.

Мне предложили занять диван за загородкой у окна – я, конечно, дал согласие. Мне дали покрывало, так как я категорически отказался от одеяла и простыни, и пожелали спокойной ночи. Сняв башмаки, я улегся.

Я был в тени, и поэтому мне было легко уснуть. В моей отяжелевшей голове промелькнула мысль о том, что именно сейчас Женька уже мчится в поезде сюда, в Ленинград, затем мы с ним встретимся… я до такой степени был утомлен, что через минуту уже крепко спал, несмотря на непривычное новое ночное ложе, свет в комнате и говор играющих… Моя первая ленинградская ночь вступила в свои права…

Никогда я еще так крепко не спал, как в эту ночь. Я, видимо, даже за все ночное время не изменял своего положения, так как это был даже не сон, а просто-напросто глубокая потеря сознания…

Я очнулся, открыл глаза… Очевидно, я до такой степени выспался, что, проснувшись, я даже в первую уже минуту не чувствовал никаких остатков сна. Голова моя была чиста и свежа. В общем, не жизнь, а масленица!

Кругом меня господствовала тьма, и я еле-еле различал темные контуры предметов. Было тихо, только где-то был слышен тихий говор, почти шепот. Голос я не узнал.