Дневник Верховского
Шрифт:
В то время Российская империя постепенно отходила от шока Русско-японской войны и смуты 1905 года и, хотя находилась еще в хаотическом состоянии, но энергично восстанавливала свой военный потенциал. Несмотря на трудности, она всячески покровительствовала Сербии, провозглашая панславянские лозунги. К тому же Россия оказалась роковым образом связанной односторонними обязательствами по отношению к Сербии, так что в случае нападения на нее должна была сразу выступить в ее защиту. Гигантские долги французским банкам так же не позволяли России оставаться в стороне в случае нападения Германии на Францию.
Общий курс России на перевооружение к 1917 году был отражен в «Большой программе», разработанной Генеральным штабом в середине октября 1913 года и одобренной императором 22 октября того же года. Понимая всю опасность положения, император Николай II начертал резолюцию: «Мероприятие это провести в особо спешном порядке»{22}. Николай II повелел полностью выполнить «Большую программу» к осени 1917 года. Предполагалось эту «программу» полностью выполнить к 1 ноября 1917, а наиболее важную ее часть, касающуюся артиллерии, — к 1 апреля 1917 года. Дума в полном объеме утвердила «Большую программу», и 24 июня 1914 года «Большая программа» стала законом. Но время было уже упущено, до начала войны оставались считаные дни…
А.И. Верховский считал одной из основных причин войны с кайзеровской Германией кабальный торговый договор, навязанный Германией России. Он писал: «Во время нашей войны с Японией Германия заставила нас под угрозой войны заключить торговый договор, по которому мы уплачивали немцам миллиардную контрибуцию… Они, не стесняясь, писали, что русские и славяне — это навоз на германскую ниву… А на Босфоре и Дарданеллах немцы поставили своих офицеров, генерала Сандерса, свои пушки, свой флот: Гебена и Бреслау. Без шуму и крику немцы заняли выход из русского Черного моря и надели удавку на шею России… Война началась оттого, что: 1) немцы хотели нас поработить постепенным захватом земель, торговым договором, влиянием на всю нашу жизнь, внося всюду деспотизм и рабство; 2) немцы заставляли нас тратить одну треть всех народных денег на военные нужды…»{23}.
Очевидно, что в интересах России было проведение политики, постепенно устраняющей такую явную несправедливость. Насущной необходимостью становилось ослабить германское и австрийское влияние в Турции и на Балканах, утвердить на последних свое собственное влияние и добиться свободного выхода для Черноморского флота в Средиземное море. Каким образом можно было достичь поставленных целей? Обучаясь в Николаевской Императорской академии Генерального штаба, Верховский (и не только он) непременно должен был ознакомиться с древним военным трактатом великого китайского полководца VI века до н.э. Суньцзы под названием «Трактат о военном искусстве». Поразительно точные, не теряющие своей актуальности теоретические выкладки китайского полководца и сегодня невозможно опровергнуть: «Лучшее из лучшего заключается в том, чтобы покорить войско противника без боя. Поэтому высшее искусство войны — это разрушить планы противника; затем расстроить его союзы (выделено мной. — Ю. С.), на следующем месте — разгромить его войска, и самое худшее — осада крепости»{24} …
Из мемуаров английского посла Бьюкенена следует, что в дни, предшествующие Великой войне, германский посол граф Пурталес делал вывод, что в Петербурге в случае начала войны, произойдет… социальная революция. Пурталес ошибся. Вместо того чтобы вызвать революцию, война лишь скрепила связь между государем и народом. Патриотические манифестации захлестнули Петербург и Москву. Рабочие объявили о прекращении забастовок, различные политические партии оставили свои разногласия. В Думе, которую государь созвал на внеочередную сессию, лидеры различных партий наперебой говорили о поддержке правительства, которое они так яростно бранили лишь несколько недель назад. Военные кредиты были приняты единогласно, и даже социалисты, воздержавшиеся от голосования, призывали рабочих защищать свою страну от захватчиков. Объединившись таким образом вокруг трона, либералы и прогрессисты надеялись, что война, так крепко сплотившая императора с его народом, ознаменует начало новой эры конституционных реформ. Однако после ряда серьезных военных поражений настроения в русском обществе резко поменялись.
Справедливости ради следует отметить, что в крестьянской среде в начале войны настроения были совершенно другие, и это не прошло мимо внимания Верховского. В книге «Россия на Голгофе» он, давая развернутую картину сложного положения в российском обществе, писал, что интересы крестьянской массы «не выходят за пределы родной деревеньки…»{25}.
В мемуарах графа А.А. Игнатьева описан эпизод, когда он во время доклада Николаю II о положении во французской армии весьма положительно отозвался о ее боевых возможностях и о том, что она твердо нанесет удар могущественной немецкой армии. Император его назвал тогда «оптимистом» и заявил, что хорошо было бы, если бы французы продержались хоть десяток дней, пока русская армия отмобилизуется, и тоща нам можно будет «как следует накласть немцам»{26}.
По другим воспоминаниям, например, генерала от инфантерии Н. Епанчина, Николай II предвидел «тяжелую, очень долгую и очень опасную войну»{27}.
Незадолго до своей трагической гибели (расстрелян 20 сентября 1918 года) известный публицист сотрудник газеты «Новое время» Михаил Осипович Меншиков записал в своем дневнике (24 июня 1918 года): «Свидетель моего времени, я твердо уверен, что на месте Николая II можно было избежать и японской войны, и теперяшней, и тогдашней революции, и теперяшней. Как? Да очень просто: глядеть во все глаза на опасность и уклоняться от нее»{28}.
Категорическим противником войны с Германией был министр внутренних дел Петр Николаевич Дурново, открыто высказывавший государю Николаю II свое мнение по этому вопросу. В записке на имя императора, поданной П.Н. Дурново в феврале 1914 года, проводилась главенствующая мысль, что «жизненные интересы Германии и России нигде не сталкиваются».
«Не буди лихо, пока оно тихо»… Чего стоит только одна записка вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая написала своему сыну императору Николаю II, узнав о мобилизации: «Подумай о Боге. Мать»{29}.
Великий князь Александр Михайлович перекладывал значительную часть вины за Балканскую трагедию на Сазонова и на великого князя Николая Николаевича: «С.Д. Сазонов, министр иностранных дел, служит марионеткой в руках французского и английского правительств, его политика вовлекает Россию во всевозможные авантюры на Балканах и создает трудности в ее отношениях со странами Центральной Европы.
30 июля 1914 года — С.Д. Сазонов и великий князь Николай Николаевич оказали все свое влияние на государя, чтобы он подписал приказ о всеобщей мобилизации»{30}.
О влиянии «черногорок» великий князь Александр Михайлович писал: «Во время последнего приезда президента Французской республики Пуанкаре в Петербург в июле 1914 года Милица Николаевна напала самым нетактичным образом на Австро-Венгрию и заявила, что «радуется» предстоящей войне. Царь сделал ей тогда строгое замечание, но ничто не могло остановить черногорок от вмешательства в государственные дела и не выступать в роли передатчиц пожеланий различных балканских интриганов»{31}.
Другой великий князь Андрей Владимирович считал, что война стала возможной из-за бездарности внешней политики России, и приводил в своем военном дневнике (18 мая 1917 года) доказательства этой бездарности. Он писал: «Как наша дипломатия виновна в балканском вопросе! Не сделай она в 1912 году роковых ошибок, и Румыния, и Болгария, и Греция выступили бы заодно с нами. Наши дипломаты умудрились всех перессорить, всякому нанести национальную обиду. Сперва отогнали сербов от Скутари под угрозой посылки даже русского судна. Идея посылки Андреевского флага в помощь Албании, то есть Австрии, против сербов, сама по себе чудовищна. Затем, когда болгары хотели взять Константинополь, опять наша дипломатия вмешалась и не пустила их туда. Ведь как Скутари, так и Константинополь были естественными выходами для славянства к морю — их историческое стремление. И на пути к этому их главным врагом являлся не кто иной, как именно Россия в угоду Австрии. Этого, конечно, славяне не простят России. Не напади Австрия на Сербию и Черногорию, трудно сказать, пришли бы они на помощь или нет. Возможно, они поступили (бы) так же, как и Болгария. Теперь все клеймят Болгарию, и все же главный виновник — наша дипломатия. Но этого мало кто знает. Я лично надеюсь, что Болгария в конце концов выступит. Лучше поздно, нежели никогда. Сегодня ровно десять месяцев, что война была объявлена»{32}.