Чтение онлайн

В 1937 году в учебнике истории СССР писали: «Близкие к царю люди советовали Николаю II окончить войну, заключить с немцами отдельный от союзников мир (сепаратный мир) и затем расправиться с революцией»{445}.

Вопрос о борьбе с внутренней анархией еще более остро встал на повестку дня в середине октября 1917 года. Главным носителем этой идеи стал военный министр А.И. Верховский, для которого наступал кульминационный момент всей его предыдущей, да пожалуй что и последующей жизни.

19 октября ровно в 2 часа дня, как и было заранее условлено, на квартиру В.Д. Набокова прибыл Верховский в сопровождении адъютанта. Набоков вспоминал: «Мы уселись в моем кабинете, кругом. Верховский сразу вошел in medias res заявил, что он хотел бы знать мнение лидеров к.-д. по вопросу о том, не следует ли немедленно принять все меры, в том числе воздействие на союзников, для того, чтобы начать мирные переговоры. Затем он стал мотивировать свое предложение и развернул отчасти знакомую нам картину полного развала армии, отчаянного положения продовольственного дела и снабжения вообще, гибель конского состава, полную разруху путей сообщения, с таким выводом: “При таких условиях воевать дальше нельзя, и всякие попытки продолжать войну только могут приблизить катастрофу”.

Милюков и Шингарев сразу же обрушились на Верховского, к которому у них давно сложилось отрицательное отношение. (Верховский, со своей стороны, считал Набокова, Шингарева и Аджемова «наименее одиозными лидерами кадетов»). Оба кадетских лидера инстинктивно чувствовали опасность, исходящую от молодого и энергичного генерала, и поэтому его слушатели пропустили мимо ушей все, что он говорил. К тому же Милюков уже отметился в истории России, когда произнес свою разгромную речь при открытии Государственной Думы 1(14) ноября 1916 года, ставя вопрос о «глупости или измене» в высшем руководстве страны. Царского правительства уже не было, но вопрос о сепаратном мире так и оставался ключевым. Удивительно, но некоторые кадеты сами выдвигали лозунг: «или разумный мир, или Ленин».

Набоков писал о Верховском: «все его недавнее прошлое было настолько — в политическом отношении — сомнительно, что не исключалось предположение, что он просто играет в руку большевикам. Разговор закончился тем, что Верховский спросил: 'Таким образом, я не могу рассчитывать на Вашу поддержку в этом направлении?” и, получив отрицательный ответ, встал и раскланялся — а на другой день, в вечернем заседании комиссии Совета Республики (комиссии по военным делам) повторил в дополненном виде всю свою аргументацию, с теми же выводами»{446}.

Русский человек, как известно, крепок «задним умом». «Увы, — сетовал Набоков немного позже, — приходится признать, что по существу Верховский был прав»{447}.

Примечательно, что вину за развал Российского государства монархисты-эмигранты возлагали не в последнюю очередь на лидеров кадетской партии. 28 марта 1922 года В.Д. Набоков трагически погиб в Берлине, личным вмешательством предотвратив намерение эмигранта-монархиста убить П.Н. Милюкова. Набоков попытался выбить револьвер из рук нападавшего, но выстрел пришелся ему прямо в сердце…

К середине октября 1917 года военный министр Верховский, по существу, остался в изоляции. Парадокс ситуации заключался в том, что для правых Александр Иванович был, по мнению Пальчинского, как белая ворона и должен был «сорваться не там, так здесь» (л. арх.). Со стороны левых, во многом сочувствовавших военному министру, тоже начали появляться подозрения в его диктаторских замыслах.

Конфликт между А.И. Верховским и другими министрами Временного правительства, которые были не способны профессионально оценить ситуацию в армии и на фронте, с каждым днем разрастался все больше и больше. И все-таки Верховский продолжал энергично действовать, используя любые возможности, хотя у него почти не осталось единомышленников в аппарате министерства, в тылу и на фронте.

А.И. Верховский вспоминал: «Днем 20-го я приглашал к себе членов Ц.И.К. Были: Авксентьев, Гоц, Дан, Чхеидзе, Скобелев и еще кто-то. Я им говорил, что страна не может воевать, что она вырвет управление. Они просили меня не делать шагов, в то время как нужно было (действовать и я эти действия предлагал. Это свидание разрушило мою надежду на их твердость и поддержку» (л. арх.).

20 октября 1917 года в 9 часов 30 минут вечера в Мариинском дворце открылось секретное заседание комиссий по обороне и по иностранным делам Предпарламента.

До революции в этом дворце шли заседания Государственного совета; здесь собирались виднейшие деятели царской России и во главе с представителями царской семьи решали важнейшие дела империи, но наступили времена, которые предрекал поэт:

Теперь собиралась на заседание совсем другая публика. Здесь упражнялись в красноречии самые «лучшие представители российского общества», «властители дум» и так называемые «передовые люди». На этом заседании военный министр Верховский счел необходимым изложить свое видение обстановки: «1) сокращение армии в желательных размерах не может быть произведено по стратегическим соображениям; 2) армия не может быть при таких условиях прокормлена; 3) равным образом, она не может быть должным образом одета и обута; 4) командовать некому; 5) большевизм продолжает разлагать наши боевые силы»{448}. Но самая главная проблема, по мнению Верховского, была в том, что армия не понимала, зачем она должна вести войну. «Солдат не хотел нести ни жертв, ни лишений во имя каких-то совершенно непонятных ему целей. Поэтому власть офицеров была подорвана. От традиций в армии осталась лишь тень. Никакие распоряжения не выполнялись… Армия неудержимо разваливалась»{449}.

Верховский продолжал: «Если до сих пор большевики не выступили для захвата власти, то только потому, что представители фронта пригрозили им усмирением. Но кто поручится, что через пять дней эта угроза сохранит свою силу, и большевики не выступят? Нельзя забывать и того, что мирная пропаганда усиленно поддерживается Германией, и министру достоверно известно, что две выходящие здесь газеты получают средства от неприятеля (курсив ж. «Былое»). Единственная возможность бороться со всеми этими тлетворными и разлагающими влияниями — это вырвать у них почву из-под ног; другими словами, самим немедленно возбудить вопрос о заключении мира»{450}.

«Дрожь прошла от этих жутких слов по всему собранию», — вспоминал член ЦК кадетской партии масон Максим Моисеевич Винавер (1863—1926). —Кто стоял за сепаратный мир, тот невольно объединялся с большевиками…»{451}.

Дрожь у так называемой «правящей элиты» была не только по поводу мирных переговоров. Последним вопросы задавал Юлий Осипович Мартов (Цедербаум). Он спрашивал военного министра Верховского, следует ли понимать его заявление о подавлении анархии внутри страны в смысле установления диктатуры. Верховский отвечал, что суть не в названии, однако для борьбы с анархией так же необходима сильная единоличная власть, как и для командования армией, и в этом смысле означенная власть может считаться диктатурой.

Верховский, ссылаясь на публикацию «Журнала соединенного заседания комиссий по обороне и по иностранным делам 20 октября 1917 года», вскоре после тех событий писал: «5 “Былом “ № 12,1918 г. я прочитал отчет о заседании предпарламента 20/Х. Прежде всего, никакой предварительной инсценировки с моего ведома не было. Напротив, в заседании, которое было у меня в тот же день и где я перед членами Ц.И.К. настаивал на решительных шагах в пользу мира, я не получил поддержки; наоборот, меня просили воздержаться от выступлений в резкой форме и просили дать План положения армии. Затем весь отчет по стенограмме мной не проверен и в ней многое неверно, а части нет совсем. Именно нет всей моей мотивировки необходимости объединения всей власти по борьбе с анархией в одних руках, опираясь на большинство советов и армейских организаций, на что Терещенко, не обинуясь, сказал в своем ответе: “Это диктатура “; этого тоже нет, и есть только последний вопрос Цедербаума на эту же тему…» (л. арх.).