Чтение онлайн

Я поместился в спальне вместе с Ефимовым, спали на громадной двуспальной кровати. Рядом была уборная с ванной. Последнюю тщательно вымыли и пробу купания произвел Ефимов. После этого Андрей (мой денщик) еще раз тщательно вымыл ванну, и тогда уж я как следует вымылся. Везде тут были набросаны целые горы великолепного белья и всякого платья, а также бесчисленное количество всяких книг и альбомов.

Ко времени моего приезда в Катенау получено было обстоятельное донесение от одного из разъездов Павлоградского гусарского полка, высланного в северозападном направлении. Начальник разъезда был штабс-ротмистр. Помню, что из этого донесения ясно было видно, что на порядочном фронте, верст на 10–12 севернее дивизии не было значительных сил противника, и только в 1–2 деревнях засели небольшие части. Донесение дало уверенность, что мы успеем приготовиться к встрече противника, если он перейдет потом в наступление. В эту критическую минуту сведение это было настолько важно, что начальник разъезда был представлен к Георгиевскому оружию и получил его. В течение ночи и следующего дня сведения были вполне успокоительные. Нам было приказано оставаться на месте, очевидно, пока не будет собрана 28-я дивизия и опять выдвинута на свое место.

8-го августа днем к штабу дивизии подъехал экипаж, и мне доложили, что являются командиры 110-го Камского [63] полковник Астафьев и 112-го полка полковник Ваулин (оба – 28-й дивизии). Оказалось, что они после бегства 28-й дивизии, отчислены от командования полками и оба назначены в мое распоряжение. Явились крайне сконфуженными, со слезами на глазах и рассказывали о своей невиновности. Последняя очень условна. Насколько я запомнил, 28-я дивизия придерживалась буквально приказа двигаться на таком-то фронте – разбросалась по мелочам. Колонны были слабые, наступали без всякой связи и без разведки, с самым близким охранением. Противник обрушился на правую колонну, смял ее и отбросил. Продолжая наступать, он последовательно атаковывал остальные колонны и также отбрасывал их. Силы неприятеля были, по-видимому, даже не особенно велики. Но одновременно с его пехотой наступала в охват кавалерийская бригада (или полк) с конной батареей, которая бросилась на тылы и тут имела невероятный успех. Она разгоняла и рубила отступавших, захватывала зарядн[ые] ящики, парки и обозы, которые все в неописуемой панике и беспорядке неслись назад, не слушая никаких приказаний. В это время как раз к полю сражения подходила бригада генерала Орановского, и если бы Орановский был на высоте своего назначения, то он таким же образом, как и немцы, мог броситься в тыл охватывающих частей противника и обратить их успех в полную катастрофу. Но, к сожалению, по его колонне откуда-то открыли артиллерийский огонь, и он, ничего не предприняв, повернулся и увел бригаду с поля сражения. За это он был отчислен Ренненкампфом от командования и на его место назначили генерал-майор Леонтовича (тоже совершенно неспособный генерал, но, как бывший командир Ахтырского полка, протежируемый Ренненкампфом). По-видимому, вина Астафьева и Ваулина, этих скорее архиереев, чем командиров, состояла в том, что они преблагодушно ехали в своих колоннах, упустили всякое управление, не имели никакой связи и разведки, а когда немцы ударили их совершенно неожиданно, то растерялись, и, пока обдумывали, что делать, их полки поротно, вместе с артиллерией уже улепетывали, вместо того чтобы задерживать противника. Сами они в такую минуту не приняли никаких мер и только увеличивали беспорядок тем, что, захватив знамена, ускакали с ними в Вержболово. Там они, чувствуя себя героями, спасителями знамен, явились со знаменами в руках Ренненкампфу. Но тот уничтожил их грозным налетом и приказал скакать обратно навстречу своим полкам, собирать их и вести вперед на врага. Говорят, Лашкевич во время отступления дивизии, растерявши почти весь свой штаб, стоял на какой-то дороге и чуть ли не со слезами упрашивал всех возвращаться в бой. Будучи, конечно, главным виновником всей катастрофы, он тем не менее почему-то ушел от ярости Ренненкампфа. 28-я дивизия входила раньше в состав 3-го корпуса, которым командовал Ренненкампф, и ему из ложного самолюбия не хотелось признать, что часть, которая находилась под его начальством и которую он преувеличенно расхваливал, оказалась фактически совершенно неподготовленной. Пристрастие Ренненкампфа к войскам 3-го корпуса было видно и далее, в течение всего времени, пока он был командующим армией. Известно, что 3-й корпус получил гораздо больше наград, чем остальные.

Итак, Астафьев и Ваулин явились ко мне в такую печальную минуту своей жизни. Я, конечно, ободрил их, успокоил и назначил Астафьева в 113-й полк, а Ваулина в 115-й, приказав дать им в командование батальоны. Назначил их в эти полки, так как там были наиболее старые командиры. Астафьева во время 2-го наступления я перевел в 116-й полк. Оба они оставались в дивизии примерно до Рождества. Было произведено дознание, которое не нашло за ними особой вины, и затем, по моему ходатайству, их назначили в резерв чинов Двинского военного округа, причем Астафьев благодаря какому-то знакомству очень скоро после этого был назначен заведующим санитарной частью 10-й армии, про Ваулина – ничего не знаю.

9-го августа привели из разных мест человек 20–25 пленных нижних чинов и одного кавалерийского офицера. Последнего чины штаба дивизии пригласили к себе и накормили обедом. Нижних чинов всех по очереди опрашивали. Опрос производил поручик Лбов как отлично говорящий по-немецки и штабс-капитан Слагис (114-го полка), назначенный мною комендантом штаба дивизии [64] для наблюдения за порядком и для всех распоряжений по части военнопленных. Показания записывались и вместе с отобранными записными книжками и погонами представлялись в штаб корпуса.

Наши солдаты с громадным любопытством смотрели на в[оенно]пленных и относились к ним дружелюбно. Офицер и раненые были отправлены на подводе, остальные пешком в сопровождении конных гусар. 10 и 11 августа приводили также по несколько человек, и всех их отправляли таким же порядком. Обратили внимание, что все они были хорошо одеты.

Получили телефонограмму из штаба корпуса с уведомлением, что пришел Малоярославский полк, причем спрашивали, куда его направить. Я указал Альт Катенау, так как здесь были огромные помещения с[ельско]х[озяйственной] школы. Около 2 часов дня поехал встречать полк в Катенау и приветствовал его с прибытием. Оказывается, в день бегства 28-й дивизии и кавалерийской бригады Орановского полк как раз подходил к Пилкаллену. Движение его было замечено с немецкого аэроплана, и, так как направление его было угрожающим для немцев, напавших на 28-ю дивизию, то они, сделавши свое дело, как оказалось потом, отступили, и этим 116-й полк оказал большую услугу дивизии. Кроме того, ему удалось прекратить панику в некоторых обозах 28-й дивизии и спасти часть их. Прибытие полка произвело на всех радостное впечатление. Теперь дивизия была почти в полном сборе. Не хватало по 2 роты в каждом полку, оставленных в тылу согласно мобилизационному расписанию для охраны ж[елезных] д[орог]. Невзирая на то что для этой цели уже прибыли ополченские части и что я настойчиво и беспрерывно просил об их возвращении, некоторые роты вернулись в свои полки лишь в ноябре 14-го.

Человек должен быть откровенен, и я промолчать не могу о главной сути, сути, от которой зависел успех на войне. С такой подготовкой мирного времени, с такими малосведущими, нерешительными начальниками, с таким никуда не годным Генеральным штабом, с таким составом нижних чинов, удирающих в тыл при первой возможности и поддающихся панике от каждого снаряда, не только нельзя ни на что решаться, мало-мальски требующего разумного распорядка, знания, а тем более упорства и риска, но дай только бог сохранить с ними хоть лицо, то есть заставить их достигать простейшие цели и не давать им разлагаться. Это удалось мне с большим трудом. Но те части соседних дивизий, которые [я] наблюдал кругом себя, этого совершенно не достигали, и я увидел полную деморализацию и развал некоторых из них. Кто встряхнулся в Маньчжурскую войну, тот, если он не нагло самоуверен или не окончательно глуп, должен был почувствовать и увидеть, что, пока у нас все не перевоспитается, до тех пор мы ни на какую войну не способны. Вся военная система неправильна, вся подготовка народа ложна. Бахвальства всякого рода и ура-патриотизм без конца, а подкладки никакой.

Во время стоянки в Альт Катенау генерал Гандурин получил предписание немедленно отправиться в Брест-Литовск на должность командира бригады во вновь формируемую 80-ю пехотную дивизию, которой командовал генерал Чистяков. Ввиду этого, а также неспособности командира 113-го полка полковника Калишевского [65] , который сам распоряжаться не мог, я возобновил ходатайство об его отчислении и приказал полковнику Ольдерогге, которого за бой у Шершинелена я представил к Георгиевскому оружию, находиться безотлучно при Калишевском, в качестве помощника, советчика и преемника.

Кажется, 10 августа мы выступили из Альт Катенау. Утро было солнечное, хорошее. Вообще, погода благоприятствовала. Накануне вперед был выдвинут Малоярославский полк, и теперь он шел в авангарде. Под его прикрытием я обогнал все прочие части и рысью проехал в Ворупенен. Здесь были следы только что оконченного боя. Я осмотрел позицию немцев, причем обратил внимание на два обстоятельства: пехотные окопы были так применены к местности, что всюду давали косой, фланговый и даже перекрестный огонь, а артиллерия – легкая батарея – стояла в 100 шагах позади окопов, благодаря чему она могла действовать на огромное расстояние, тогда как наша артиллерия норовила стать подальше от пехоты, чуть не на пределе. Когда я потом постоянно указывал [на] этот пробел, то артиллеристы откровенно высказывали, что они становятся далеко, так как не доверяют пехоте. Вот печальное мнение, которому, однако, нельзя отказать в отсутствии оснований. Заметили еще, что окопы немцев были расположены не далее 200 шагов перед деревней, и поэтому поражение от нашей артиллерии, имеющей такой отличный ориентировочный пункт, как ряд домов, расположенных на горе, было огромное, о чем можно было судить по массе воронок, валяющимся стаканам и вдребезги разбитым постройкам, а также по следам крови повсюду.

Шли весь день без боев и ночевали в деревне Кл[яйн] Бершкурен (кажется), к северу от Гумбинена. Последний был оставлен противником и о присутствии его никаких сведений не имелось.

На следующий день продолжали движение. По плохой дороге и бродам переправились через Писсу и вышли на шоссе, идущее из Инстербурга в Гумбинен, к югу от огромного Цулькинерского леса [66] . Здесь я остановился на маленьком хуторке близ шоссе и пропускал мимо себя части.

В авангарде шел Старорусский полк с саперной ротой. Вперед к Инстербургу и на переправу через р. Инстер были высланы разъезды, с последним поехал командир саперной роты, которому еще с вечера приказано было подтянуть мостовой парк. Погода стояла отличная, солнечная.

В то время, когда я находился на хуторке и пропускал полки, мне явился командир 28-й артиллерийской бригады генерал-майор Малео и доложил, что за отступление 28-й дивизии он был отчислен от командования бригадой и командирован в мое распоряжение. Малео я совершенно не знал и поэтому просил Савича сказать мне откровенно, что это за человек и подготовлен ли он к управлению войсками, кроме артиллерии. Савич дал хороший отзыв и сказал, что он очень толковый. Ввиду этого, поговорив с ним, я назначил его временно командиром 1-й бригады вместо Гандурина. Но с первых же дней я убедился, что он не только не толковый, но просто ничего не понимает, и можно только удивляться, что такого генерала могли держать на службе. Впрочем, у нас такими хоть пруд пруди [68] . В очень скором времени я у него бригаду отнял, и он ездил за штабом дивизии, будучи ни при чем. Иногда я давал ему некоторые поручения, большей частью по поверке и инспектированию обозов и парков. Слава богу, что за это время не было боев, а то он мог бы наделать немало беды. При движении на Инстербург мы стали встречать беспрерывные обозы возвращающихся местных жителей-беженцев. Ехали большей частью старики, старухи и дети в огромнейших телегах, наполненных имуществом и с привязанным сзади скотом. Это было целое переселение народов; ехали они серьезные, не кланялись, большинство ужасные уроды, а старухи – форменные ведьмы. Подростков было очень мало. Впечатление очень грустное. С другой же стороны, было несомненно, что мы пропускаем себе в тыл массу шпионов, но распоряжений никаких не было, и они ехали беспрепятственно.

Около 4–5 часов дня (11 августа) мы проезжали мимо Инстербурга. Каменные мосты через Ангерапп и через Инстер были взорваны, но очень [не]искусно: быки были целы и только один из пролетов подорван так, что одним концом он оставался на месте, а другим упирался в дно реки. Исправление было не трудно. На окраине города у моста стояло много жителей, особенно женщин, со злобой смотревших на нас. Река Инстер оказалась ничтожной, с глубоким бродом у моста и более мелким, несколько выше. Саперы уже приступили к постройке моста на козлах, выше каменного, но мостовой парк их не пришел. Осмотрев участок реки, я переправился по глубокому броду и, поднявшись от реки, въехал в ворота роскошного замка Георгиенбург. Пока мы стояли еще у реки, подъехал один из разъездов из Инстербурга и доложил, что при проезде через город некоторых разъездов в них стреляли жители и что в других местах напаивают наших солдат. Вследствие этого, приняв меры, чтобы никто в город не проникал, т. к. таковой находился в районе 28-й дивизии, я обо всем донес Смирнову. Место для бивака главных сил было указано на левом берегу р. Инстера. Сам же замок оказался огромным и роскошным как по помещению, так и по обстановке. Говорили, что здесь постоянно останавливался Вильгельм.