Чтение онлайн

Стрелковые офицеры рассказали мне, что в 7 часов утра один из сторожевых постов на дороге в Цзянчан был обстрелян неприятелем, который был выбит охотничьей командой, и отступил по направлению к Айянямыню; тогда одна рота стрелков перешла в наступление и нанесла порядочный урон противнику, захватив десять винтовок. Я сам был свидетелем дальнейших действий наших передовых частей; очевидно, неприятель получил подкрепление, и мы шли поддерживать своих.

На носилках лежали здесь два солдата, замученных сегодня ночью китайцами у Саймацзы; предполагали, что они подбирались к китайским женщинам или производили какое-нибудь насилие, а может быть, они пострадали за грехи других, и китайцы отомстили им за поругания и насилия, наносимые некоторыми грабителями, которые попадаются во многих частях, но довольно редко – между казаками.

Две роты были отправлены вперед на подкрепление, остальные части с батареей направились к боевой позиции на гребне невысокого отрога, прикрывавшего вход в долину. Два орудия были подняты на гору, остальные установлены внизу, на нашем левом фланге против Саймацзы. Я поднялся на позицию, слез с лошади и привязал ее к дереву около запасного лафета и зарядных ящиков, в укрытом месте, куда неприятельские снаряды не должны были попадать. Я подошел к цепи, залегшей за кустами на самом гребне горы. Передо мною открывалась такая картина: внизу на песчаной низине с порослями ивняка двигались одна за другой уступами цепи стрелков; они переправлялись вброд через Бадаохэ, поднимались по пологому склону распаханной желтоватой котловины, отвечая редкими, одиночными выстрелами на учащенный огонь противника. При бездымном порохе ничто не выдавало присутствия неприятеля; он, должно быть, стрелял с опушки леса, покрывающего вершины невысоких гор верстах в двух от нашей позиции. Эта цепь гор смыкалась против нашего левого фланга высокой остроконечной сопкой над Саймацзами; это была та самая сопка, на которой не считалось нужным ставить сторожевого поста, когда мы там располагались, хотя опыт показал, что с незанятой сопки могут неожиданно раздаться неприятельские залпы. Теперь с вершины ее стреляли в нас японцы и взбирался на нее всадник с большим белым значком. В его складках красный круг представлялся в виде креста; этим объясняется, может быть, слух о выбрасывании флага красного креста японцами для того, чтобы ввести нас в заблуждение и заставить прекратить огонь. Вспомнилось мне теперь при виде въезжающего всадника мнение одного из наших сотенных командиров, что нельзя было выставлять сторожевого поста на этой сопке, потому что туда трудно забраться. Против нашего правого фланга, у самого берега Бадаохэ, выступала другая сопка с отвесной скалистой стороной к реке. По этой скале, как кошки, взбирались стрелки охотничьей команды.

Линия огня неприятеля имела более версты протяжения. Когда наши роты показались на пашне, отважно наступая против невидимого неприятеля, началась стрельба залпами вперемежку с пачками. Было безумно продолжать открытую атаку против очевидно превосходных сил, и наши цепи стали спокойно отходить назад, залегая, отстреливаясь и делая короткие перебежки. В это время нам было видно, как густая неприятельская колонна, не менее четырех рот, двинулась по лощине и через лес навстречу нашим охотникам, задумавшим охватить левый фланг противника. Так как скала, по которой лезли охотники, не была видна японцам, то надо полагать, что они были предупреждены об этом движении китайцами, стоявшими на вершине сопки позади нас и делавшими какие-то знаки руками, вероятно, условные сигналы. Было жутко ожидание встречи наших смельчаков с неприятелем, в 5–6 раз его превосходящим. Наконец раздалась в лесу ружейная трескотня, она продолжалась минуть десять, охотники появились опять на опушке леса и стали скатываться вниз со скалы, преследуемые выстрелами сверху.

Я стоял в цепи и разглядывал в бинокль разыгрывающиеся фазы боя; трудно было уследить одновременно за всем, что происходило на большом протяжении, солдаты обращали мое внимание то на ту, то на другую точку, я наводил туда бинокль и знакомил моих случайных товарищей с подробностями, незаметными простым глазом. Этот обмен замечаний и впечатлений сблизил меня с этой простой, но симпатичной средой; я, видно, им тоже понравился, мы весело болтали и шутили, пока не началась работа и для нас. Особый интерес проявился, когда японцы вышли из своих укрытий и стали сами перебегать по той поляне, по которой недавно наступали наши, молодцы-стрелки. Японцы перебегали поодиночке к заранее намеченной складке местности, и когда набиралась туда целая часть, совершенно укрытая от взоров, она открывала огонь залпами по команде своих начальников, которые одни только стояли, и когда цепи подверглись сильному обстрелу, то офицеров вовсе не было видно. Одновременно с наступлением цепей, вышедших из опушки леса, две колонны, силою около двух батальонов, стали спускаться из-за леса в глубокую лощину, по которой шла дорога на Саймацзы. Наша батарея открыла огонь по этим колоннам и по наступающим цепям. Обрадовались солдаты: «Ишь, ловко хватило их», – говорили они.

Действительно, стройное движение неприятеля приостановилось, стих тоже огонь с сопок, которым они нас обсыпали во время перебежек цепей по чистому месту. Но вот что-то прошипело над нашими головами, и далеко сзади лопнула граната. «Как обидно», – подумал я про себя, – «они стреляют бездымным порохом и их батарей не видно, а наши горнушки пускают к небу красивые белые кольца, как делают курильщики». Я поделился своими мыслями с солдатами, а они ответили:

«Никак нет, ваше высокоблагородие, они тоже черным порохом стреляют». «Да где же их батареи», спросил я. «А вон там, за сопкой, что синеет». И действительно, верстах в четырех от нас, позади и сбоку неприятельской позиции, показался дымок, другой, третий, четвертый, пятый, шестой, и пошли лопаться снаряды между нами и над батареей, что была внизу. Наша батарея попробовала отвечать, но ее снаряды не долетали на целую версту; она предпочла убраться совсем и более не появлялась, а могла бы она еще нанести порядочный урон неприятельской пехоте и, быть может, остановить ее наступление; нужно было только менять позиции и становиться за природным укрытием, а не стоять на виду, как это было с начала боя.

Только что спустили с нашей горы орудия и зарядные ящики, как шесть гранат разорвались одновременно над тем местом, где она стояла, и взбуравили всю землю вокруг. Вспомнил я о своем коне и обрадовался, что не выехал на одном из приведенных из России. Если бы моего коня не увели артиллеристы, то от него осталось бы, вероятно, не много.

Неприятельские цепи подошли к реке и стали переправляться; тогда рядом со мною раздалась команда и пошла пальба по всей линии. Я жалел, что крупный дождь, ливший все время боя, помешал мне снять фотографию солдат, лежавших в цепи возле меня. На их лицах можно было проследить все, что они чувствовали, что их беспокоило и волновало: вначале любопытство брало верх над тревожным состоянием, но по мере того, как неприятель приближался, смех и шутки прекратились, одни были сосредоточены, другие, видимо мучились ожиданием чего-то неведомого, страшного, наносящего смерть и увечья, совершенно беззаботных или кажущихся таковыми было немного; я опять взглянул на них, когда на наш огонь стали отвечать японцы, и пули целым роем пролетали около них, бороздя землю, срезая ветви кустарников и жалобно завывая при рикошете: совершенно изменилось выражение лиц, они жадно впивались глазами в наступающего противника и выпускали пулю за пулей с тем ожесточением, с каким бьют в драке кулаком. Беспокойства о том, что ожидало их, более не заметно, все работали дружно, забыв о личности. Один офицер, который перед боем говорил своей цепи: «Разомкнись больше, чего вылезаете из кустов, держи голову ниже», – мне казалось, немного нервничал; может быть, это было предчувствием, что этот день для него даром не пройдет; через час его пронесли на носилках, и я слышал потом, что его рана была опасная.

Я заметил, что японцы выслали на наши фланги обходящие части, около роты каждая, и передал об этом офицеру, командовавшему в цепи, посоветовав ему занять седловину сопки вправо и позади нас, так как, вероятно, там был перевал и туда будет направлен обход японцев. Рота, обходившая наш левый фланг, была встречена огнем стрелков, залегших внизу против входа в ущелье.

Получено приказание отступать, и я поспешил убраться. Простился я с ротою, при которой находился во время боя, так как она была оставлена на позиции для прикрытия отступавших. Солдаты смеялись, когда я им сказал, что сам перехожу в отступление. Пошел я искать лошадь. Седловина, где стояли наши пушки, была изрыта снарядами; мне казалось, что я признал куст, к которому привязал лошадь, но ее не было видно нигде; вероятно, артиллеристы увели ее при отвозе зарядных ящиков. Спустился я в лощину и спросил у одного солдата, не видал ли он чалой лошади на горе, где стояла батарея. «А вот она», – сказал он; я оглянулся и увидел лошадь светлой масти, похожую на мою, в том же месте, откуда я только что пришел. Опять пришлось лезть на гору, где бедный «голубок», как его прозвали мои вестовые, так запутался в кустах, что я с большим трудом его высвободил. Он был в мыле и дрожал всем телом; удивительно, что уздечка не оборвалась. Кусты кругом были срезаны снарядами, как подкошенные, а на чалом не было видно ни одной царапины. На гребне горы наша цепь стреляла теперь пачками; вероятно, неприятель уже лез на нее, и долго держаться там было невозможно. Я продолжал «отступление», внизу в долине последним оставался подполковник Толстой. Он нес неразорвавшуюся японскую шрапнель; немного далее медленно отходил начальник отряда генерал Греков и ротмистр Сафонов [51] , художник и корреспондент. Генерал Греков сказал мне: «Вы видели, сколько их, по меньшей мере, бригада с двенадцатью орудиями, разве мог я удержать их с одним полком и горной батареей, которая не могла состязаться с неприятельской». Судя по протяжению линии огня, по силе цепей и части виденных резервов, должно было быть не менее 6 или 8 батальонов, а так как стреляло две батареи с разных позиций и давали залпы по шести гранат сразу, то можно было утверждать, что у японцев было не менее двенадцати орудий.

Подошли мы к прежнему биваку. Все торопились уходить, два батальона уже вытянулись по ущелью, обоз ушел раньше. Неизвестно, почему были оставлены в куче свернутые в трубку и перевязанные ремнем шинели для надевания через плечо; вероятно, это были шинели тех, которые дрались впереди, но отчего их не захватил обоз? Как это никто не догадался, что трудно будет людям, утомленным боем, навьючить на себя и потащить эту тяжелую ношу в знойный день?

Усердно работал Красный Крест: перевязано было много раненых и ожидалось немало с передовой линии. Не хватало носилок, было предложено снять с носилок и похоронить здесь же изувеченных в Саймацзах двух солдат. Копать могилу не было времени, их просто обложили камнями, утешая себя тем, что мы скоро вернемся назад и тогда их похороним, как следует. Солдаты спешили уйти, офицеров не было, врачей никто не слушал, и некому было нести перевязанных раненых. Толстой ругался, хватал солдат и чуть не силою заставлял их остановиться и взяться за носилки. Сколько раз приходилось видеть эту картину: наши солдаты дрались иногда превосходно, но когда начинали отступать, то им удержу не было, все торопились уйти поскорей и подальше. Это заметил также один корпусный командир не только по отношению солдат, но даже и начальников.

Перестрелка, остановившаяся на короткое время, вдруг опять возобновилась с большею силою, и выстрелы раздавались звучнее, пули стали долетать до нас; это уже стреляли японцы, выбившие арьергард с боевой позиции.

Все встрепенулось; еще поспешнее стали собирать свой скарб и уходить прибывавшие спереди солдаты. Казаки-аргунцы вскочили на лошадей и поскакали назад. Толстой крикнул на них: «Стой, что это за безобразие!» Кто не успел удрать, должен был придержать коня, скрепя сердце.

Подошли последние люди отступавшего арьергарда, и с ними отошли врачи и санитары Красного Креста, самоотверженно работавшие, невзирая на опасность.

По инициативе одного из ротных командиров арьергарда, для прикрытия отступления отряда две роты залегли в сухом русле речки, образовавшем естественный окоп.

Начальник охотничьей команды просил Толстого занять выдающийся в долину мысок, представляющий выгодную позицию для обороны, чтобы прикрыть отступление двух рот, оставшихся впереди; обращались все к нему, хотя он не был начальником арьергарда, потому что других штаб-офицеров отряда здесь не было.

Японцы преследовали нас довольно упорно до четырех часов пополудни.

У подножия Сыгоулина был сделан привал, чтобы пропустить обоз и двуколки с ранеными. Дорога была убийственная; у кого ноги были целы, те вылезали из двуколок и тащились, упираясь на срубленные сучья. Солдат, раненный в грудь и подбородок, издавал какой-то хриплый звук; стон, а изредка жалобный крик вырывался при сильном толчке о камни, усеявшие поток, протекавший посреди дороги.

После раненых переправился через Сыгоулин генерал Греков и остановился внизу около фанзы, пропуская мимо себя все части и благодаря за службу. В этом месте дорога раздваивалась: налево шла дорога на Фыншуйлин и Ляоян, направо – на Сяосырь и Цзянчан. Я просил разрешения генерала Грекова отправиться к месту своего служения; он мне поручил передать словесно генералу Ренненкампфу о ходе боя, так как я был очевидцем всего происходившего.