Дневник заключенного. Письма
Шрифт:
Я все это время странствовал по Европе, [89] все такой же, как и всегда, – беспокойный дух. Только нервы издергались. Жизнь за рубежом, – когда мысль по ту сторону границы, когда душа тоскует о будущем и все ожидает его, – такая жизнь часто хуже изгнания, ссылки, где человек далек от жизни и движения и живет лишь своей мыслью и своими мечтами. И если я не писал тебе, то потому, что не могу и не хочу углубляться мыслью в свою жизнь, когда она так несносна. А в своем сердце я всегда ношу любовь к тебе, которую сохранил еще с дней моего детства. Пиши мне о себе и детях, как только тебе позволит время. Крепко целую тебя и детей твоих.
89
Ф. Э. Дзержинский имеет в виду свои поездки на различные партийные заседания и совещания, в том числе на совещание цекистов РСДРП, состоявшееся в Париже. В начале 1912 года Феникс Эдмундович переехал в российскую часть Польши на постоянную подпольную работу. – Ред.
Твой Феликс
А. Э. Булгак
Берлин, 2 декабря
1911 г.
Дорогая моя!
Сердечно благодарю тебя за письмо. Мне не приходило в голову и не могло прийти, так как я знаю, в каких условиях ты живешь, – что ты сама могла бы взять к себе Ясика. Я писал тебе, предполагая, что, может быть, ты случайно знаешь кого-либо, кто мог бы взять Ясика и к кому можно было бы иметь полное доверие. Еще не знаю, куда отдам его и что сделаю, но, во всяком случае, положение не так уж плохо, у меня столько друзей, которые готовы мне помочь и которые не дадут погибнуть Ясику, – а может быть, уже через несколько месяцев и мать сможет вернуться. Когда я вижу жизнь других людей, то мне стыдно становится, что нередко мои личные заботы отнимают у меня столько мыслей, чувств и сил. Но теперь пришло такое время, что нужно иметь много сил, чтобы выдержать, пройти через этот тяжелый период и дождаться лучших времен. Чувствую по твоему письму, что ты страшно устала. Я хотел бы обнять тебя крепко и сердечно поцеловать. Зло бросает свою тень на всех, и то, что ты пишешь о молодежи, – это, кажется, сейчас присуще многим. Теперь такое время. Солнце так низко, что зло бросает свою тень очень далеко и она заглушает все более светлые тона. Но пройдет это время, а тогда и те, которые знают теперь лишь муки эгоизма, познают более широкий мир и поймут, что существует более широкая жизнь и более глубокое счастье. Поцелуй сердечно от меня всю свою тройку.
Твой Ф[еликс]
С. С. Дзержинской
Краков, 1 августа
1912 г.
Зося моя дорогая!
…Любовь зовет к действию, к борьбе…
…У меня сейчас ежедневно с раннего утра утомляющее и поглощающее весь день занятие вместе с другими. [90] Быть может, через несколько дней я напишу тебе побольше. Ваше коллективное открытое письмо я получил вместе с твоим письмом. По важному делу можно писать на мой адрес (в Кракове) заказные письма. Прочла ли ты «Силу» – стоит внимательнее прочесть, так как в этой книге много бодрящих мыслей, придающих настоящую силу. [91] Крепко тебя обнимаю.
90
Ф. Э. Дзержинский имеет в виду конференцию СДКПиЛ. – Ред.
91
Эти слова означали, что в переплет книги «Сила», присланной Феликсом Эдмундовичем С. С. Дзержинской в сибирскую ссылку, был вложен паспорт на чужое имя для ее побега. Благодаря этому паспорту С. С. Дзержинская благополучно бежала из села Орлинги Иркутской губернии и перебралась через границу в Краков. Не доезжая границы, она узнала о новом аресте Ф. Э. Дзержинского.
Прибыв в конце сентября 1912 года в Краков, С. С. Дзержинская застала там следующее открытое письмо Ф. Э. Дзержинского, адресованное на фиктивную фамилию и с фиктивной подписью:
«Софии Белецкой. Краков, ул. Сташица, 3.
Моя дорогая! Со мной случилось несчастье. Я сильно заболел (то есть арестован. – Ред.). Пожалуй, не скоро уже тебя увижу. Целую тебя и маленького Ясика от всего сердца. Твой Леоп (ольд)».
Почтовый штемпель: Варшава 1.IX.1912 г.
Ф[еликс]
С. С. Дзержинской
[X павильон Варшавской цитадели] [92] 7 января
1913 г.
Дорогая Зося!
Я сильно беспокоюсь, как ты живешь без Ясика. [93] Ты, вероятно, ужасно тоскуешь – и как ты вообще устроилась?…
О себе мне трудно писать. О своей жизни в X павильоне, с которым ты знакома слишком хорошо, я мало могу написать интересного. Текут день за днем, неделя за неделей, и уже прошли 4 месяца моего заключения. Все пройдет, хотя передо мною столько этих месяцев. Я уже тихий, и эти стены не говорят мне уже так много, как раньше, ибо другие теперь времена. Надо ждать воскресения – чуда, а пока погрузиться в сон.
92
В шестой раз Ф. Э. Дзержинский был арестован и опять заключен в X павильон Варшавской цитадели 1 сентября 1912 года. С этого времени и до свержения самодержавия Феликсу Эдмундовичу не удалось вырваться из цепей царизма. – Ред.
93
Сын Ф. Э. Дзержинского был у родных в Минской губернии, так как С. С. Дзержинская в это время находилась в эмиграции. – Ред.
Время я провожу преимущественно за чтением. Я совершенно здоров и даже, кажется, поправляюсь. Вероятно, в скором времени брат получит разрешение на свидание со мной. Я ни в чем не ощущаю недостатка, и если бы я мог быть спокоен и за тебя и за Ясика, что вам по возможности хорошо, тогда и мне было бы хорошо.
У меня нет письменных принадлежностей – письмо
я должен писать под надзором жандарма и спешить, -
поэтому я пишу так хаотично.
Твой Фел[икс]
С. С. Дзержинской
[X павильон Варшавской цитадели] 11 февраля
1913 г.
Зося, дорогая моя!
Ты должна заботиться о сохранении своих сил. Так много их пропадает даром из-за неразумной жизни, приносящей лишь утомление и неудовлетворенность. Теперь, сидя здесь, я вижу, сколько собственных сил я мог сэкономить, как они были малопродуктивны – только потому, что я не держал себя в руках. Поэтому, может быть, смешными покажутся тебе мои советы отсюда, которых я не умел применить к самому себе, однако я попытаюсь это сделать, ибо вижу и чувствую, как сильно ты устала и изнервничалась. Не поездка в горы и праздная там жизнь может вернуть равновесие, а работа – слияние своей жизни со всем миром, и регулярная жизнь – ежедневная обязательная часовая прогулка за город и общение с природой. Одному трудно урегулировать свою жизнь, но ведь можно обязать друг друга взаимно следить за этим, и тогда легче будет это сделать, и много сил и нервов будет сэкономлено, н сама работа будет плодотворнее, и переживания будут гораздо сильнее.
Я жду с нетерпением фотокарточку Ясика. Пришли мне также его прежние фотографии. Я так мечтаю получать о нем самые подробные сведения и так хотел бы его видеть, но боюсь, что он испугается; и я не мог бы смотреть на нашу крошку через решетку – не быть вправе взять его на руки и приласкать. Нет, я не могу, лучше совсем не видеть, разве лишь если бы разрешили без решеток. А теперь здесь этого добиться трудно. В эту субботу была у меня Стася с детьми. Ребят не хотели пустить, хотя прокурор в пропуске разрешил, и лишь после долгих хлопот Стаси разрешили. О моей «жизни» напишу тебе на будущей неделе. За коллективное открытое письмо очень благодарен и посылаю всем сердечные приветы.
Твой Фел[икс]
А. Э. Булгак
[X павильон Варшавской цитадели] 3 июня
1913 г.
Дорогая моя Альдона! Твое письмо я получил еще месяц тому назад – большое тебе спасибо за него. Хотя я и не писал так долго, но часто думал о тебе. Не по забывчивости я не писал тебе. Здесь ведь память о тех, кого любишь, особенно жива, она бежит к ним, и вновь оживают эти давние-давние годы, когда мы были вместе; сколько улыбок, любви окружало нашу юность и детство. Деревня, кругом леса, луга, поля, речка неподалеку, квакание лягушек и клекот аистов. Вся эта тишина и прекрасная музыка природы по вечерам, и утречком роса на траве, и вся наша крикливая орава малышей, и звучный, далеко слышный голос мамы, созывающий нас из леса и с реки домой, к столу, и этот наш круглый стол, самовар, и весь наш дом, и крыльцо, где мы собирались, и наши детские огорчения и заботы мамы… Все это навсегда бесповоротно унесла жизнь, текущая безустанно вперед, но осталась память об этом, любовь и привязанность, и они будут жить в душе каждого из нас до самого заката нашей жизни. И все эти улыбки и сияние, слезы и печаль, совместно пережитые когда-то нами, живут в душе и доставляют радость даже тогда, когда сам человек этого не осознает. Человеческая душа, как цветок, бессознательно поглощает лучи солнца и вечно тоскует по нем, по его свету; она увядает и коверкается, когда зло заслоняет этот свет. В этом стремлении каждой человеческой души к солнечному свету и зиждется наша бодрость, вера в лучшее будущее человечества, и поэтому никогда не должно быть безнадежности… Злым гением человечества стало лицемерие: на словах любовь, а в жизни – беспощадная борьба за существование, за достижение так называемого «счастья», карьеры… Быть светлым лучом для других, самому излучать свет – вот высшее счастье для человека, какого он только может достигнуть. Тогда человек не боится ни страданий, ни боли, ни горя, ни нужды. Тогда человек перестает бояться смерти, хотя только тогда он научится по-настоящему любить жизнь. Лишь тогда человек будет ходить по земле с открытыми глазами и все увидит, услышит и поймет, тогда только он выйдет на свет из своей узкой скорлупы и будет ощущать радости и страдания всего человечества и только тогда будет действительно человеком.
Прости меня, что я так много пишу об этом, но твое грустное письмо навело меня на эти размышления. Это не рецепт от печалей. Печаль, грусть – это жизненная необходимость для человека, но если он понимает людей и себя, то в душе у него будет сиять ясный солнечный день и не будет места какой-либо безнадежности. Тогда и в дорогих ему людях он сможет пробудить возвышенные стремления, дремавшие дотоле, и показать им путь к настоящему счастью.
О себе мне нечего много писать. Сижу в тюрьме, как уже столько раз сидел; вот уж 10-й месяц пошел. Время бежит быстро. Неделю тому назад ко мне в камеру посадили товарища, и теперь мне лучше. Заключение скверно отразилось на моей памяти и работоспособности… Время провожу за чтением. Прогулка ежедневно 20 минут. Камера довольно большая, и воздуха у меня достаточно. Питаюсь хорошо, и вообще мне всего хватает. Суд состоится не скоро, и на этот раз придется сидеть дольше. Перспектива не веселая, но я обладаю счастливой способностью ничего не воспринимать в трагическом свете и не хочу считать себя неспособным перенести те трудности и страдания, какие вынуждено переносить столько людей. Я умею соединить в своей душе ту внешнюю необходимость, которая меня сюда привела, с моей свободной волей. О свидании со мной и не думай даже. В таких условиях и после стольких лет разлуки наше свидание было бы лишь мукой и для тебя и для меня. Вообще я прошу тебя лишь присылать мне письма – всем остальным я обеспечен. Крепко целую и обнимаю тебя и ребят.
Твой брат Феликс
С. С. Дзержинской
[X павильон Варшавской цитадели] 15 июля
1913 г.
Дорогая моя Зося!
Я так тебе благодарен за каждое письмо, за каждую весточку о Ясике. В последнее время я получил твое письмо от 2–3/VII с фотографией Ясика и открытку об Ясике. Я так рад, что он уже с тобою. Его последняя карточка, его улыбка – счастье для меня, она озаряет мне всю камеру, и я улыбаюсь ему, и ласкаю его, и обнимаю дорогое дитя, и радуюсь, что все его улыбки и ласки – твои, что он дает тебе силу перенести все.
Я уже 1 1/2 месяца сижу с другом, [94] и мне сравнительно лучше. Мы не мешаем друг другу. Он молод – и для меня это большой плюс. Мы читаем и учимся, и время, кажется, идет ужасно быстро. Мое следствие, вероятно, не скоро будет закончено. За последнее время у меня было три свидания с сестрой Ядвигой, приехавшей из Вильно.
Твой Фел[икс]
С. С. Дзержинской
[X павильон Варшавской цитадели] 2 декабря
94
Ф. Э. Дзержинский сидел в одной камере с Эдвардом Прухняком, видным деятелем СДКПиЛ, потом одним из руководящих деятелей Коммунистической партии Польши. – Ред.