Чтение онлайн

В доме нашем полно ее сотоварищей: спорят, сговариваются, гоняют чаи, истово проклинают властей предержащих. Я осторожно выспрашиваю:

– А вы где учитесь? Где работаете?

Некоторые нигде не учатся и нигде не работают, но бездельниками себя не считают, потому как борются за демократию. Может, я не права в том, что считаю их бездельниками? Надо же кому-то... Но все эти молодые крепкие парни, торгующие газетами, взвинченные пожилые дамы, митингующие и протестующие, злят мою трудовую душу, и кажется мне, что не спасают они в очередной раз Россию, а нашли наконец великолепный повод совсем ничего не делать и при этом ущербности своей не чувствовать. Все это было уже, было! Все бездельники пошли в семнадцатом в комиссары и ну раскулачивать работяг!

Лишь бы Алена не бросила институт, лишь бы училась! С горечью вижу, что она уже совсем не читает - ни своих медицинских книг, ни книг вообще. Газеты, набрасывающиеся друг на друга, да еще какую-то темную чушь хиромантию, предсказания звезд, чудеса пророчества - вот ее чтиво. И это было уже; и всегда так будет - в периоды смут, неуверенности, тревоги...

– Ты же будешь врачом!
– кричу однажды в отчаянии.
– Люди доверят тебе свою жизнь, а ты носишься по митингам, пропускаешь практику. Это же преступление!

– Преступление...
– презрительно тянет Алена.
– А жить в такой стране разве не преступление?

– Каждый должен заниматься своим делом, - беспомощно барахтаюсь я, не находя нужных слов.

– А это разве не наше дело?

Алена моя профессиональный уже демагог: митинги свое дело сделали.

После Пасхи

Колокола и ночная служба - показывали даже по телевизору, Настя приходила христосоваться, и я, превозмогая смущение, троекратно с ней целовалась. И, как всегда на Пасху, сияет солнце, тепло, но нет мира в душе, и вокруг нет мира. Пойду-ка я к тому прошлогоднему доктору, недаром же захватила с собой визитную карточку: "психотерапевт, кандидат медицинских наук". Если только он никуда не отъехал: все сейчас уезжают, все, кто может, кто понимает, что испытания наши не кончились, нет им конца и, похоже, не будет. Как странно: у меня прямо сжалось сердце при одной только мысли, что вдруг он уехал...

На исходе мая

Почти два месяца не писала и теперь просто не знаю, с чего начать: столько всего наслучалось, столько произошло! С диссертацией все в порядке, буду, буду я доктором, а может, и внедрят то, что я напридумывала. Стоит внедрить, между прочим...

А теперь о том, что самое для меня главное.

...Он встал мне навстречу, и я не сразу его узнала: угрюмое, потемневшее лицо, брови насуплены и опущены плечи.

– Вы, наверное, меня не помните, я была у вас осенью...

Он смотрел на меня равнодушно и вяло, и мне сразу захотелось уйти, я даже попятилась, но тут как раз он сказал:

– Садитесь.

И сделал приглашающий жест.

– На что жалуетесь?

Я забормотала всякую ерунду про бессонницу и тревогу, но осеклась на полуслове: врач смотрел куда-то в сторону, хмуро и безучастно.

– Что с вами?
– вырвалось у меня.

Он закрыл руками лицо.

– Я потерял жену.

Тишина повисла в комнате. Только Москва шумела за окнами, и мы молча слушали этот шум и скрежет - вечный фон нашей мрачной жизни.

– Давно?

– В начале зимы.

– Вы ее очень любили?

– Совсем не любил.

Он отнял от лица руки, посмотрел на меня и неожиданно рассмеялся резким, неприятным смехом.

– Ох, вы подумали... Да жива она, жива-здорова, живехонька! Просто сбежала, и я страдаю. Не любил, а страдаю... Иду, бывало, домой и мечтаю, чтобы ее не было - хоть ненадолго, - а теперь дохну от одиночества. Непонятно?

– Понятно, - завороженно кивнула я, испуганная его неожиданным смехом, странным ожесточением.

– Ну да уж, - передразнил доктор, и я подумала: не сошел ли он, случайно, с ума?
– Мне - и то непонятно, а уж вам-то...

Он вскочил и заходил по комнате.

– Можете выслушать?
– Он круто повернулся ко мне, встал рядом. Можете или нет? Говорите! А я вам заплачу за сеанс.

– Ну зачем вы так?
– обиделась я и тоже встала.
– По-человечески могу, конечно.

– По-человечески, - иронически протянул доктор.
– У нас теперь рыночные отношения, какая тут человечность?

И я обозлилась.

– Знаете что, - сказала я, - у вас просто истерика. В тот раз, осенью, я тоже пропадала от одиночества...

– Сравнила, - грубо оборвал меня доктор.
– Муж во Вьетнаме, дети писем не пишут.

Ух ты, ничего себе память!

– Ага, - согласилась я, - сравнивать трудно. Но вы очень мне помогли.

– Порошками?

Нет, он действительно нарывался, просто лез на рожон.

– Не порошками, - взорвалась я, потому что терпение не входит в число моих добродетелей, - беседой вашей, теплом!

– Издеваетесь?
– поинтересовался он.

В дверь деликатно постучали, заглянула всегдашняя его старушка.

– Дмитрий Иванович, - мягко сказала она, - к вам еще двое, - и укоризненно покосилась на меня.

– Сейчас.

Дверь закрылась.

– Мы так орали, - зашептала я, - а там все слышно?

– Ну, не все, - не очень уверенно возразил доктор.
– Подождать-то можете?

– Если надо...

Он взял мои руки, на мгновение прижал к лицу - оно у него пылало.

– Очень надо, поверьте. Я быстро!

– Не надо быстро, - испугалась я.
– Ведь так дорого... Ой, простите!

И мы засмеялись.

– Ну вот и все, - бодро сказал доктор.
– Не очень долго? Пошли обедать. Проголодались?

– Еще бы!

Без халата он уже не был таким важным, таинственным. Завеса значимости, извечно окружающая врачей, исчезла, и передо мной стоял обычный человек, и глаза его не казались уж такими трагичными. Он и плечи расправил и как-то выпрямился. Может, это и называется - взять себя в руки?

Мы сидели в "Ивушке", на втором этаже, но прежде чем сесть за стол, пришлось выстоять, как всегда и везде, огромную очередь, и было странно молча стоять рядом с чужим человеком, и острое сожаление охватило меня. Зачем я его спросила? Какое мне дело? Похоже, он тоже чувствовал себя неловко, а может, жалел, как я, что стоит в нашей вечной очереди с посторонней женщиной и должен еще что-то рассказывать: сам напросился...

Теперь я пилила тупым ножом жесткий сухой антрекот, а он деликатно старался моих мучений не замечать. Подлетел официант, плеснул в стаканы какой-то бурды: ни чаю, ни кофе, ни даже минеральной воды не было.