Чтение онлайн

Замминистра Минмонтажспецстроя, лично курировал строительство – Шильдкрехт (не отвечаю за точность имени, но пару раз присутствовал на планерках). Это министерство Фуада Якубовского.

Управляющий всеми строительными работами (не поверите) – Срулёвич, могучий, кстати, сибиряк.

Главный инженер проекта автоматики – Аронзон Виталий, мой нынешний сосед, живет в пяти блоках от меня, каждый год звонит на день рождения Олегу Чащину, начальнику заводской автоматики, с которым он отлаживал систему.

Были, конечно, и другие – среди коллег, инженерии.

В 1975-77 годах я работал на Одинцовском химзаводе. Завод готовился к генеральной реконструкции, для чего на площадку приехал замминистра Химпрома Константин Чередниченко, перед этим работавший секретарем Волгоградского обкома. Потом мне рассказывали очевидцы (сам не слышал) его распоряжение: «Найдите толкового еврея и направьте главным инженером на строящийся объект».

Перехожу к своему тезису. Да, евреи, в силу исторических условий своего развития, народ очень динамичный, способный как к созиданию, так и к разрушению. Мой опыт жизни в СССР совпал с периодом, когда государственнообразующий народ направлял энергию, его, как Вы пишете, «бродильную массу» в русло созидания и прогресса. Таковым должно быть миссионерское предназначение титульной нации, без успешного выполнения этой исключительно сложной задачи экономические преступления национальных и клановых группировок, боюсь, неизбежны. Думаю, что нынешнему дуумвирату удастся, в конце концов, с ней успешно справиться».

Не думаю.

28 ноября, суббота. На дачу не поехал, слишком много работы, а она душу тянет. Утром двадцать минут ходил по стадиону, потом варил рисовую кашу на молоке с тыквой. Потом писал письмо Марку.

«Дорогой Марк! Я уже приступаю к очередному «фрагменту» нашей переписке, словно опытный ремесленник к очередной большой работе: тот чистит инструменты, освобождает стол или верстак, иногда ходит в церковь, чтобы посоветоваться с Богом, а уж потом, вымыв руки и вздохнув, садиться за работу. Со мной происходит что-то сходное. Я читаю сначала Ваше письмо, потом откладываю его, предоставляя работать на ответ подсознанию, ищу время, потому что даже не свободные минуты надо отыскать, а свободное и не замутненное обязательным сознание, потом снова читаю с карандашом, и уже после этого сажусь за компьютер. Что получится из этого, не знаю. Письма свои, вопреки рекомендованным школьным правилам, в основном не перечитываю. Начнем, пожалуй?

Не ругайте меня, не браните, но Вы сами навязались. Вчера подготовил 11 файлов – помесячно, за период с 1-го января по 27 ноября этого года, и, если будет воля, тут же пришлю. Естественно, с тайной целью, что Вы, как самый опытный читатель в моей жизни, поправите все, что найдете нужным. В первую очередь грамматику и стилистику, все, что необходимо с точки зрения канонического русского языка, здесь Вы, дорогой друг, сильны. Вы можете даже сотворить невозможное и сделать словник к одному ли фрагменту или ко всему корпусу дней, насколько хватит Вашего любопытства и желания. Если оно есть, конечно, отрывков. Но только, если не как работа, а как времяпрепровождение, как счастливые открытия, а какая прелесть еще раз вмазать этому профессору! Вперед, читатель! Кстати, в самых последних строках «ноября» есть интрига – все заканчивается Вашим именем. За отказ – не обижусь.

Теперь по порядку. В Ваших письмах есть один существенный недостаток, я никогда об этом не говорил, потому что Вы человек, как и я, искренний – может быть, это то главное, что нас и соединяет. Меньше комплиментов, которые я трактую, как добрые слова, обо мне. По себе знаю, как хочется иногда высказать человеку что-то доброе, что в первую очередь тяготит, как непроявленная благодарность, в первую очередь тебя, по себе также знаю, что это и приятно слушать, но иногда хочется оборвать: ты, голубчик, и сам по себе много стоишь. Но надо быть справедливым, даже в Ваших несколько преувеличенных словах есть фразы точные, с которыми я могу, приватно, согласиться, но их редко кто высказывает, кроме Вас. «Вы занимаетесь душеисследованием, прежде всего собственного, но и других, и общества в целом…». Спасибо.

Порадовало меня Ваше сообщение о каталоге Библиотеки конгресса. Я уже давно заметил по другим источникам, что они мною интересуются. Взгляните, есть ли у них том моих Дневников за 1984 – 1986 (Сергей Есин. Дневники. Москва. Издательство Литературного института. 2006). Они выходили в мягкой обложке и почти не появлялись в продаже. Я бы им для полноты коллекции прислал. Если теперь говорить уже о Дневниках, то, возможно, кое-что важное может задержаться в мире и в них и через них. Но аналогия с делом Бродского не вполне точна. Он все-таки утес. Не наше дело говорить, как он получил Нобелевскую премию и почему ее не получил Чингиз Айтматов. У нас только что прошла конференция по Айтматову, и об этом говорил один из выступавших. Здесь тоже было употреблено имя Бродского, но я-то все же помню, что Айтматов был любимец системы, и поведение его в литературе было довольно расчетливо. Совершенно не снимаю того, что в принципе писатель должен быть очень осмотрителен и, наверное, уместно следить за своим местом в литературе. Но есть и то, что мы называем судьбой. Судьбу надо выстрадать. Айтматов не научил нашу молодежь писать под него, а Бродский научил. Я помню, лет пять, в начале перестройки, все к нам поступающие писали под Бродского. А разве раньше вся Россия не писала под Пушкина!

А вот мысль о том, что в первую очередь надо финансировать интерес читателя к книге и культуре – она нова и интересна. Для первого же интервью, которое буду давать, я совершу кражу и приведу Ваши слова. Но абзац с этой интересной мыслью начинается с панегирика статье Володи Бондаренко. Я хорошо с ним знаком, и, наверное, статья интересная, но Володю я уже несколько лет не читаю. Он, кстати, давний выпускник Лита. Он такой разный, такой бескорыстный и такой расчетливый, что теряюсь и не знаю, каким акцентам из его высказываний верить. Я также не уверен в его врагах. Витя Ерофеев, которому я подарил свою последнюю книгу, где он раз шесть или семь упоминается в отрицательном смысле, никогда или вряд ли позовет меня в «Апокриф», хотя я когда-то у него в передаче был, Саша Архангельский тоже без меня обойдется. Это правила игры, установленные не ими. Я по-другому говорю и думаю, мы биологически с ними не сходимся, я цепляю, запоминаюсь, они производят впечатление умных людей. Вдобавок ко всему наши критики, увидев, с кем они имеют дело, все стали писать – и Архангельский, и Паша Басинский – романы. Как у всех, то есть – никакие, без стиля и без языка. И есть еще последнее – мне неинтересно разговаривать в большой компании, я люблю быть хозяином. Кстати, когда в начале перестройки в главных редакторах Московской редакции, т. е. сидел – простите, Марк – русский редактор, и телевидение управлялось еще довольно лояльно по отношению к титульной нации, – я хотя бы раз в неделю вел огромную многочасовую передачу и меня знала вся Москва. Недавно, кстати, в бане, когда после парилки я, остывая, что-то рисовал в своей записной книжке, ко мне подошел человек и спросил, как литературные успехи. Он помнит мое лицо еще с тех пор. Но обид и разочарований у меня нет никаких. Теперь у меня по-другому сложилась судьба. Пусть она так сложится у Архангельского и дочери Натальи Ивановой, которая тоже известная писательница. За меня еще и Валя ворожит.

Что касается Вашего большого из письма «личного фрагмента». Он меня вполне убеждает. Один кусок звучит совершенно невероятно, потому что он, как собственной кровью, – ассоциация, как я понимаю, почти буквальная, – наполнен незанятой подлинностью. Так как уже в процессе написания этого своего письма понял, что, наверное, вставлю его в дневник, потому что письмо пошло как слишком личное, то этот кусок процитирую. Моя тема. «Именно в это время в Ачинске, под Красноярском, (я об этом писал в одном из предыдущих писем) разворачивалось строительство громадного комбината ( сейчас это собственность Олега Дерипаски), в проектных разработках которого я, будучи в Харькове, принимал крошечное участие». Из этого куска ускользает, правда, что Вы еще потом и строили этот комбинат.

Ну, вот и все, выдохся. Зато искренне. С. Н. »

Когда включил радио около часа дня, то узнал, что на дороге Москва – Ленинград произошло крушение поезда. Уверяют, что это теракт, взрывом оторвало три вагона. Я слышал выступление очевидцев, они никто взрыва не слышал. Одна из организаций, протестующая против дикой миграции, вроде бы взяла на себя ответственность. Я думаю, что это тоже власти не выгодно. Говорят и о кавказском следе, и об имитации кавказского следа. Рвут пуповину между Москвой и правящим Питером.

Я продолжаю тщательно собирать все, что связано с женевскими гонщиками. Это один из самых ярких и показательных моментов сегодняшней жизни. Конечно, сыновья все грешили и баловались, но все это были доморощенные забавы, хотя, как проходило по информации, сын одного вице-премьера тоже сотворил аварию, но в Москве, а сын другого попал в полицейское разбирательство – пишу и скромничаю – в Лондоне. В толстушке «РГ» следующие новости: перечислены все машины – «Ламборджини», «Мерседес», «Порше» и «Бугатти», перечислены гонщики, но их только трое – Зия Бабаев, «сыновья экс-владельца Черкизовского рынка в Москве Тельмана Исмаилова – Алекпер и Сархан, а где четвертый? «Ламборджини» – это собственность Бабаева, а вот три остальных машины были арендованы. Бабаев, оказывается, был еще и навеселе – 1, 11 промилле, а допустимая норма – 0, 5. «Местный специалист по проблемам безопасности на дорогах, – это уже из «РГ» от 25 ноября – посетовал, что расследование проходит чрезвычайно медленно. «Существует опасность бегства подозреваемых, а также сговора». Ничему я не удивлюсь, на моих глазах швейцарская юстиция, в отличие от израильской и американской, несколько раз прогибалась перед русским авторитетом или русскими деньгами.

Весь день просидел дома, добил лакуны в дневнике, слушал радио о крушении «Невского экспресса»: что же делается в стране, если чуть ли не каждый день происходят теракты? Вот теперь и в Ленинград ехать боязно.

29 ноября, воскресенье. Утром еле проснулся, правда, горизонт черен, все хмуро. Покрутился немного дома, пока не смог как следует разогнуться, и все же решил поехать на Крымский вал в Дом художников, где недавно открылась выставка, посвященная 100-летней годовщине Дягилевской балетной антрепризы в Париже. Выставки и музеи я совсем запустил. Ехал на троллейбусе – еще раз вот тут обращаю собственное внимание на то, как трудно иногда описать неожиданное или чудесное. Что меня повело зайти в церковь, которая на Октябрьской площади стоит почти на остановке? Скорее все это обычное любопытство. Впрочем, вот воспоминания. На этом же почти месте стоял когда-то огромный храм, в котором работал кинотеатр. Снесли, потом выстроили Министерство внутренних дел и вот маленький храм, – зашел и сразу же обнаружил, что второй алтарь, слева, установлен сразу же возле огромного, почти во всю высоту здания окна, как раз выходящего на памятник В. И. Ленину. Что же здесь описывать внутреннюю свою внезапно наступившую сосредоточенность, как поставил пять свечей на канон? Послушал заупокойную молитву, потом запели «Вечную память», заплатил за поминание В. С. в течение целого года. А когда вышел, и солнце светило, и я будто вдруг ожил.