Чтение онлайн

Натаска Нерли. Надо добиться от нее того, что теперь есть у Дубца: после того как причует след, не метаться по нем, причуивая нижним чутьем, а тихонечко скрадывать, отнимая нос от следа и проверяя по воздуху, не покажется ли дичь сама по себе.

Я сегодня много думал, как бы мне и выучить Нерль и проследить переход ее к сознанию, чтобы оно не явилось для меня внезапно, как у Дубца, вдруг.

Думал о собачьем уме, это ум психологический, известный под презрительным названием «бабьей логики». Психологический ум видит непосредственно то, что происходит внутри другого человека, и согласно с этим, обходя логику, делает вывод. У собак почти вовсе нет ума логического. Так, напр., когда ведешь собаку на поводке, привязанном на палец, и по пути встречаешь дерево, которое, упираясь в поводок, задержит движение собаки, то она никогда не догадается вернуться назад и обойти его стороной хозяина, она натягивает поводок до тех пор, пока он не затрещит от натуги. Какой же тут ум! Напротив, всех нас поражает тот ум собаки, которым она догадывается о настроении хозяина. Можно подобрать много примеров такой «бабьей логики» в собаке, которые покажут, что иная собака догадывается гораздо скорей нечуткого человека. Вот этим «умом» и надо пользоваться исключительно при натаске собаки и заставить себя отучаться требовать от нее того, что дается только умом логическим.

Из этого выходит, что если культура предков, передающая собаке потяжку, стойку и подводку, в отношении к Нерли оказалось слабой, то надо воздействовать на ее психологический ум и опираться в натаске не на ее наследственные дарования, а прямо на практику сотрудничества с хозяином. Так, если она не имеет склонности подкрадывания к дичи, а, причуяв, напирает на нее до взлета, то заставить ее подкрадываться вместе, пусть она смотрит, как я сам подкрадываюсь, и с этого берет себе пример. Сламываю толстый прутик и заставляю им следовать Нерль у самой моей ноги. Так мы бродим с ней по лесу, пока она не начинает шить носом по тетеревиному следу. Я иду, не обращая внимания на след, ей приходится его бросить, потому что я не могу знать, где след, и веду не туда. Но ей жалко следа, она поднимает голову и смотрит в ту сторону, где мы оставили след. Я останавливаюсь и любуюсь ее стойкой по следу. Потом увожу ее дальше, делаю круг. Она схватывает след более свежий, забывает мою хворостину и ползет по нем. Ну, это туда-сюда, пусть ползет, я посмотрю, чем это кончится. Она ползет скорей и скорей бежит, я за ней не успеваю, а потому кричу ей «лежать!», дохожу до нее, показываю хворостину и ухожу в сторону. С неудовольствием она идет ко мне и опять оглядывается, опять делает стойку. Я после продолжительной стойки делаю ей уважение, иду в ее сторону, она идет рядом со мной с высоко поднятым носом. Вот вижу свежую копну и в ней два черных пера. Где-то далеко впереди взлетает отбежавший петух. По линии, проведенной от копны до взлета, я иду очень медленно, заставляя Нерль идти со мной шаг в шаг…

Сегодня я проделал это по трем петухам. К сожалению, не нашел ни одного бекаса. В следующий раз, когда она причует след бекаса, заставлю ее тоже подкрадываться, пусть вслепую, как-нибудь кругами, раз скажу, два скажу, но наконец она почует у меня его носом поверху, и тогда-то уж я ее получу на стойке. Случается, бекас недалеко пересядет, тогда будет легко подвести.

Пройдя значительное пространство, убедившись, что на нем нет больше дела, я повернул назад и пустил Нерль бегать свободно во весь дух для того, чтобы она не забывала своего природного поиска, который я ей навсегда возвращу, когда она научится тихо скрадывать дичь и стоять.

Отдых в бору. Трудно о том говорить, что бывает во сне, но, случалось и наяву, вдруг прорежет где-то на сердце воспоминание: боль совершенно физическая, и вслед за тем является небольшая догадка о пережитом. Одно из таких жгучих возвращений к прошлому с последующей догадкой было у инженера Алпатова при воспоминании того момента его странной любви, когда он один раз взглянул на свою невесту без этого чувства любви, а просто как на Ину Ростовцеву, обыкновенную девушку, не очень красивую и, главное, вовсе не такую недоступную, как представлялось. Мелькнуло тогда на мгновение: «в ней же нет ничего!» В следующее мгновение началась опять «любовь» и то обнажение закрылось. Теперь постоянно во сне, а иногда и наяву, он чаще и чаще возвращался к тому голому мгновению и то, о чем он после того догадывался, было страшно ему для окончательного вывода. Он догадывался, что вся его недоступная Ина создана его самолюбием из ничего… А в снах, которые виделись ему постоянно, никогда не являлась Ина в своем виде, то это была старуха, внутри которой, по догадке, находилась Ина, то — виделась каменная баба, из которой слышался музыкальный голос невесты. Случалось, снится самая обыденная жизнь за столом, за обедом, какая-нибудь обыкновенная женщина подает ему тарелку, вилку, наливает суп, и только после, в момент пробуждения, по особому смутному чувству он догадывался, что эта обыкновенная женщина была его невеста Ина Ростовцева, ему недоступная. Так и сны, и догадки после обжога воспоминаний чаще и чаще приводили его к тому, о чем думать до конца и стыдно и страшно, как будто за отсутствием Бога он сам бы его себе выдумал и одновременно поверил в свою выдумку. Алпатов со стыдом и страхом и болью возвращался иногда ночью, иногда и днем к тому своему душевному миру, не зная, что он играет огромную роль в его жизни действительной… Конечно, если взять аршин и проложить им по воздуху двести раз и по земле двести, будет одинаково и на воздухе и на земле двести аршин. Но двести аршин воздуха и двести земли не одно и то же. Вот почему, возвращаясь от сновидений о каменной бабе с музыкальным голосом невесты к действительной жизни бессознательно для себя ту же музыкальную меру, тот же аршин прикладывая по земле, Алпатов с изумлением встречал везде чудеса. Ему не было теперь, когда он из далеких столиц попал в деревню, ничего обыкновенного, как у Чехова, серого в мужиках… (Явление ритма.)

А если весь этот отрывок начать так:

Конечно, если взять меру двести раз по воздуху и двести раз по земле, то все равно в том и другом случае остается двести аршин счета, по двести аршин воздуха и двести аршин земли — не одно и то же, потому что счет — не то, что ритм. Так одна и та же музыкальная мера, проходящая в сновидении или наяву, в творческом действии человека разные вещи…

Или так:

Друг мой, постепенно теряя в жизни унаследованные от предков страх перед наказанием в будущей жизни, веру в чертей и адский огонь, я обретал иные ужасы, всегда возможные не где-нибудь там, после, а здесь в завтрашнем дне и до конца. Я больше всего боюсь, что с завтрашнего дня в каком-нибудь учреждении посадят меня за стол с двумя-тремя товарищами навсегда по гроб жизни и заставят что-нибудь вычислять полезное для людей. Такой постоянный счет в обществе одних и тех же людей в определенные часы за одним и тем же столом мне и представляется бесконечным мученьем. Читаю теперь иногда в газетах или слышу от друзей признание и хвалу за тот или иной мой труд, я не получаю в этом всего, потому что на все это я истратил сил очень немного сравнительно с тем, чтобы сделать все эти труды свободными. Я говорю о свободном труде, конечно, не в смысле будто бы «свободной» профессии, а в смысле той присущей творческому труду музыкальной мере, которая увлекает тебя в преодоление трудностей до того, что опьяняешься и не можешь жить без труда и отдых себе находишь только в большей или меньшей степени приближения к форме, предустановленной музыкальной мерой труда. Вот, когда достиг в жизни этого бытия, в котором работа невозможна без ритма, возвращаются детские страхи геенны огненной со скрежетом зубов без конца: эту геенну, переводя на свою жизнь, я считаю принудительным трудом, если бы меня посадили за стол с двумя-тремя товарищами и заставили бы считать без конца: это страшная вечность.

<Приписка на полях>1 совка ржаная.

Наконец-то после всего и утро, и день, и вечер удались…

Картошку выкопали, но овес только желтеет, нарушая своим видом общую картину осени. Некоторые деревья, в большинстве деревенские ивы, стоят густые, зеленые совсем, почти нетронутые, другие пожелтели, покраснели, третьи уже так сильно тронуты листопадом, что очень похожи на яблони и груши в урожайный год, когда в золотистых и красноватых плодах исчезает листва. В теплый вечер пропоет комар, иногда напомнит о себе, запутавшись в траве, шмель, но даже запоздалую ласточку больше не встретишь в поле, и что-то больше я уже не слышу по утрам крика моих журавлей… Вот, вот пролетят мимо нас на юг с севера гуси. Зато наши здешние тетерева росистым крепким утром задают свои великолепные концерты, и озимь ярко-зеленая все крепнет и крепнет. Еще несколько дней, и скосят овес, тогда сгладится совершенно разлад этого лета и все подгонится ритму смены времен.

Продолжение «работа и ритм». Земледельческий труд потому привлекал маниакально многих людей, что в нем ритм обеспечен самой природой. В этом труде нет обязательства к личному творчеству для создания ритма: природа сама по себе ритмична. Усталому хочется снять с себя обязанность сохранять условия ритма в труде, ему кажется, что там все личное можно отбросить, что все личное там исчерпывается заповедью: «в поте лица обрабатывай землю».

Вот эта высшая ритмичность в природе, заранее обеспеченная и независимая от воли людей, создали понятие Бога (северный охотник: «день хожу — ничего, два — ничего, неделю, месяц, — все даром, а час Божий придет, и за все ответишь»).

Безбожник — это человек, который не считается с ходом Божественного ритма.

(Происхождение ренты объясняется деятельностью ритма природы.)

Личное творчество человека (талант, гений) равнозначит с похищением божественного огня, хотя словами «одаренный» (Божьей милостью) выражают согласованность личности с Богом. Но бывает и похищение ритма, сила которого направлена против общего ритма природы.

Подчиняясь ритму смены времен года, дня и ночи, сопровождающему вращение земли, и времени года и повторению годовых кругов движения вокруг солнца, зеленеют старинные <1 нрзб.>.

К Алпатову.

«Ина» — это явление ритма в личности, «жизнь» вследствие этого видится прямо в своем ритме, свое малое торжествует в большом («открытия» Алпатова).

Процесс душевный при переходе ритма из природы в личность — это и есть «рождение человека» (сознания) — болезненно. Это есть и явление смысла.

Не бессмысленно наше существование, потому что есть законы смены времен, поколений, только… где ритм, там и смысл. Люди во власти ритма (их быт), кто овладел ритмом, тот овладел и <1 нрзб.>.

25 Сентября.Вчера и сегодня летят гуси. Слишком вчера было неестественно тепло, при ветре странно было чистое небо и нехорошо косился своей половинкой месяц. Так продержалось и утро, но после обеда опять задождило.

Мы занимались с ней вдвоем в Скорынинской трестнице и всесторонне проверили ее работу. Много раз мы задерживали ее стойку по бекасам и гаршнепу, случалось, и она сама делала стойки настолько продолжительные, что удавалось издалека подойти. Раз, подводя к бекасу, она оглянулась на нас. По убитым и подстреленным бекасам она делала стойки в расстоянии до 10 шагов. Причуивает по ветру далеко. Но нет никакого постоянства в ее работе, нет уверенности, что она выдержит стойку, нельзя ручаться, что не пойдет после стойки слишком скоро. Словом, после двухмесячной работы Нерль остановилась и застряла на достижениях первых двух недель. Однако, несомненно, что это будет хорошая собака. Мы еще в эту осень сделаем опять подводки к домашнему тетереву, а если удастся около Сергиева найти куропаток, то и по ним. В следующем поле ее можно будет взять на охоту прямо 1-го Августа, проделав перед этим небольшие упражнения.

<На полях>Думал, в сене лежу, а оказалось, боком в воде: тепло в воде, потому что холодная роса.

26 Сентября.Ночью дождь. Утром воет сильный ветер.

<На полях>Альфред Викентьевич Катынский приехал искать волков (вчера вечером).

Творчество — это воля к ритмическому преображению хаоса.

Книга Бытия точно иллюстрирует эту мысль. Но в ней нет лица творческого преобразователя хаоса, и единственное место «почил» — неудачно.