Чтение онлайн

Потом он немного присел, перекинул мои ноги через свои бедра, одновременно подхватив меня под плечи могучими руками, и вошел в меня, практически держа на весу. Он любил меня молча, не закрывая глаз, глядя мне в лицо, а я каждый миг ждала, что умру от счастья и наслаждения. Я жаждала, чтобы его жизненная сила пронизала меня, чтобы я могла сохранить ее навечно, и пока это длилось, мне казалось, что так оно и будет. Но, увы, скоро все кончилось, и мы очнулись, дрожа и тяжело дыша, посреди маленького печального храма, который давно покинула красота.

Назад через поля мы ехали не спеша. С неба, прочерченного пурпурными полосками, на манер одеяния триумфатора, на землю струились причудливые косые солнечные лучи, как бывает только в римские вечера. Этот радостный ясный свет заливал все вокруг, и прямая спина Цезаря омывалась его золотом.

У ворот виллы мы не стали прощаться. Он просто взял поводья Барьера, сказал, что отведет коней на конюшню, и пожелал мне спокойной ночи.

Но могла ли я спокойно уснуть?

В сенате Цезарь объявил о предстоящей парфянской кампании и сообщил, что в связи с этим он произвел назначения на все государственные должности на три года вперед. На текущий год консулами остаются Антоний и он сам, а во время похода на Восток его заменит Долабелла. На следующий год назначены Гиртий и Панса, на третий год — Децим и Панса. Наместником Галлии оставался Децим, которого должны были сменить соответственно Панса и Брут; наместником Азии стал Требоний, а наместником Вифинии — Тиллий Цимбр. Цезарь позаботился о том, чтобы расставить на все посты своих людей.

Интересно, кого же он возьмет в качестве военачальников? Антоний плотно занят в Риме, как и Мунаций Планк, а Кассий — неплохой командир, несмотря на свое трусливое поведение в Парфии, — был претором и по своим должностным обязанностям не мог покинуть Рим. Но не собирался же Цезарь вести войну вместе с Октавианом и Агриппой, этими мальчишками, вместо полководцев! Моя тревога усиливалась.

Тем не менее я продолжала готовиться к отъезду. В Египте хоть чем-то можно ему помочь, здесь же я не более чем гостья, к тому же доставляющая хлопоты.

Объявленная Цезарем новость была встречена без восторга. Людей страшило то, что он собирался покинуть Рим, не передавая никому своих полномочий. Вся полнота власти сосредоточена в руках Цезаря, а теперь он хочет уехать и передать управление в руки назначенцев, без него не способных принять ни одного серьезного решения. На три года застопорятся не только реформы, но и повседневные дела — так уже бывало, когда он задерживался в Египте или в Африке, и никто не имел права действовать от его имени. Однако прошлые невзгоды казались мелочью по сравнению с нынешней перспективой. Пожизненный диктатор взял Рим за горло, придушил и готовился бросить, променяв его на Восток.

Мы совсем не виделись. Он был страшно занят: отбивался от критиков, старался привести в порядок гражданские и военные дела, производил последние назначения. Потом пошли странные слухи, и распространялись они так широко, что мои слуги принесли эти толки с рынка. Будто бы жрецы справились с книгой пророчеств Сивиллы — той самой, где запрещалось «возвращать власть царю Египта силой оружия», — и обнаружили там утверждение, что никто не может завоевать Парфию, кроме царя, иначе сам он погибнет, а Рим подвергнется унижению. Таким образом, если Цезарь отправится на эту войну, он должен отбыть туда в качестве царя. Время настало.

По тем же слухам, сенат намеревался присвоить ему титул на последнем заседании перед отбытием в Парфию, в мартовские иды. Три дня спустя Цезарь отбыл бы на войну уже царем.

Всю первую половину марта дули теплые ветры, ласково побуждавшие живые изгороди расцветать, а деревья — разворачивать свои нежные листочки. Приготовления к отъезду занимали все мое время, но не успокаивали сердце. Парфия… И зачем ему приспичило с ней воевать? Что его гонит? И какова здесь роль Египта? Каждый раз, когда я думала об этом, я убеждалась, что мой тогдашний порыв продиктовал мне правильное решение: втравить Египет в войну я не позволю. Что же до подаренного мне медальона матери Цезаря, то я испытывала глубокую признательность, но не находила способа полноценно ее выразить. Я дала себе слово, что не сниму медальон, пока он не вернется из Парфии — как будто это возмещало отказ помочь людьми и оружием.

Я пребывала в растерянности и очень хотела его видеть, чтобы, по крайней мере, по-настоящему попрощаться. В ночь накануне заседания сената он собирался прийти на виллу, но ближе к вечеру я получила сообщение, что он будет ужинать с Лепидом, а наше свидание переносится на следующий день. До его отъезда оставалось еще три дня, и времени для прощания нам должно было хватить.

К тому времени, когда посыльный принес мне записку, погода резко переменилась. Черные тучи заслонили солнце, усилившийся ветер пронзительно завывал среди деревьев. Опущенные ставни дребезжали, словно старушечьи зубы.

Римская погода непостоянна, — пожаловалась я Хармионе, — точно так же, как и общественное мнение.

Я почти привыкла к грозам, которые Юпитер обрушивал на свой любимый город, но полюбить их так и не смогла. Не говоря уж о молниях — здесь каждый мог рассказать историю если не о человеке, то о статуе, сраженной стрелой небесного огня.

— Гадкая ночь, — сказала Хармиона.

Она накинула мне на плечи шерстяную шаль и тут же вздрогнула — порыв ветра опрокинул изящную стойку светильника с тонкой ножкой. Его чаша, звякая, покатилась по полу, оставляя за собой масляный след.

Я сочувствовала Цезарю: ему придется выходить из дома в такое ненастье. Но дом Лепида хотя бы находился недалеко от его собственного, не то что эта вилла на другом берегу Тибра.

«Что думает Цезарь о распускаемых слухах? — гадала я. — Верит ли им? Поощряет ли их? Или отвергает?»

Мне так много нужно было понять.

Но в ту ночь ничего узнать не удалось.

Я почти не сомкнула глаз из-за ярко-голубых вспышек молнии и раскатов грома, казалось, наполнявших весь дом. Правда, ненадолго я все-таки заснула, потому что в какой-то момент мне почудилось, что ставни распахнулись и язык молнии лижет изножие моей кровати.

Утром пришлось обнаружить неприятные последствия бури. Несколько деревьев в саду вывернуло с корнем, разлившийся пруд затопил цветочные клумбы, а статуя Геракла упала. У героя отломалась дубинка, но взор его был обращен ввысь, словно он держал ситуацию под контролем.

Когда я шла по растерзанному грозой саду, из-за Тибра доносился безобразный шум: люди сокрушались из-за ущерба, нанесенного их жилищам и лавкам. Поскольку все были взвинчены, недовольство, возможно, вылилось в столкновения. Усилием воли я заставила себя продолжить начатое дело: вместе с Хармионой я укладывала в дорогу мою одежду. Я привезла с собой так много красивых платьев и украшений, узорные сандалии, заколки, диадемы и головные уборы. Большую часть вещей я надевала, и теперь каждая из них связана с тем или иным воспоминанием о Риме. В этом платье я была на пиру у Цезаря, вот наряд для триумфов, а в этом я отправилась с ним на верховую прогулку по полям…

Я до мелочей помню, как пробегала пальцами по тонкому полотну, разглаживая ткань того платья, когда внизу послышался шум: крики, вопли, потом стремительно взбегающие шаги. Я повернулась к двери и увидела в проеме запыхавшегося, дрожавшего мальчика — одного из слуг Цезаря.

И тут прозвучали самые страшные слова, какие мне доводилось слышать в жизни.

— Убийство! Убийство! Цезарь убит! — выкрикнул паренек и, рыдая, бросился ко мне. — Цезарь мертв!

Это те самые слова, которые я слышала в кошмарных снах, но наутро не решалась повторить, чтобы не накликать беду. Немыслимо.