Дневники Льва Толстого
Шрифт:
Не то что Толстой усомнился что его мир настоящий. Но то, что ему казалось смешным и что можно легко отодвинуть, распоряжения ума, оказалось чем-то неприступным. Первая, самая убедительная неприступность встретила в любимой молодой жене. Но может быть еще раньше и ближе — в себе самом. Разве что молодому ему казалось, что потонув в сон, в бесчувствие и грубость, как летом, он должен справиться с этим и выйдет снова к жизни. Старому ему уже было известно, что от сна души не проснешься по желанию.
Неприступность, непримиримость встретила в детях. В коллегах по местному самоуправлению. В церкви. И может быть с церковью война началась самая жесткая. Она не могла тут быть смягчена физической дракой, которая всегда отрезвляет, и имела мало отношения к деньгам и власти; шла чистая духовная война. Она совершенно эффектно выделялась на фоне одинакового принятия Евангелия. Читаю из книжки «Отец Иоанн Кронштадтский». Издание Русского Народного Союза имени Михаила Архангела, СПб., 1909, гл. VII с названием «Враги о. Иоанна».
— Русские люди! — начинает батюшка [о. Иоанн Кронштадтский (Сергиев) был первым членом Русского Народного Союза имени Михаила Архангела], — хочу я вам показать безбожную личность Льва Толстого, по последнему его сочинению «Обращение к духовенству» […] Толстой извратил свою нравственную личность до уродливости, до омерзения […] Поднялась же рука Толстого […] написать такую гнусную клевету на Россию, на ее правительство! Да если бы это была правда, тогда Лев Толстой давно был бы казнен, или повешен за свое безбожие, за хулу на Бога, на Церковь, за свои писания, за соблазн десятков тысяч русского юношества [имеется в виду отказ от военной службы], за десятки тысяч духоборов, им совращенных, загубленных. Между тем Толстой живет барином в своей Ясной Поляне и гуляет на свободе […] Всё сочинение Толстого «Обращение к духовенству» наполнено самою бесстыдною ложью, к какой способен человек, порвавший связь с правдой и истиной. Автор задался целью совратить всех с пути истины, отвести от веры в Бога и от Церкви… На все отдельные мысли Толстого отвечать не стоит — так они ярко нелепы, богохульны и нетерпимы для христианского уха, так они противоречивы и сами бьют себя — окончательно убили душу самого Льва Толстого и сделали для него совершенно невозможным обращение к свету истины […] Если отвечать Толстому по безумию его, на все его бессмысленные хулы, то сам уподобишься ему и заразишься от него тлетворным смрадом.
Когда заранее ясно, что духовного урода вредно слушать, ярость войны питается своей же собственной тягой к нему: всего злее в войне становятся, когда враг может тебя самого совратить, повернуть на свою сторону.
Это значит конечно, что как раз самое человечное, симпатичное, привлекающее во враге всего вреднее. Толстой всего опаснее именно тем, что может увлечь. Как раз самые большие усилия сделать жену женой принимались за самое изощренное коварство.
Есть разница. Чудовище еще не обязательно враг; в «Аленьком цветочке» оно дружественное. Сквозь невыносимый облик я вижу себя самого, чудовище может превращаться. Глядящий из него узнается. Здесь нет войны и повода для войны, хотя чудовище может отпугивать и мы от него невольно отшатываемся.
Вы видите, что я не делаю разницы между войной, враждой и ненавистью. Потому что пока не умею, хотя хотел бы. Это и важно, потому что касается государства; оно механизм, превращающий в отношениях между своими гражданами войну в суд, соревнование или охоту (полиции на преступника, охотников на зверей).
Я не уверен только — или наоборот уверен — что в этих аспектах другого (чудовище, враг, злодей, ненавистный) вообще можно разобраться помимо взгляда, его направленности, его смены, изменения глаз. У Шарля Азнавура, который не простой шансонье, есть песня с такими словами:
Que j’ai donc fait, Que j’ai donc dit, Pour quel m'efait suis je punis — Je n’en sais rien, je n’ai jamais compris. J’ai vu ses yeux se d'etourner, Son coeur `a jamais se glacer Et sans raison effacer le pass'e. Je l’aimerai toujours Dites-le lui pour moi [107] .Причины нет, есть отведение глаз.
Отведение глаз, у животных, от взгляда человека толкуется как их страх перед человеком; отчасти верно, потому что глядение прямо в глаза означало бы желание напасть, чего животные хотят редко, в отношении и человека и себе подобных: драка чаще превращается в церемонию, display.
107
Этология напоминает, что сходств с животными у человека больше чем он думает. Смотрение прямо в глаза — не с вниманием к лицу, а именно в глаза — как встреча глядящего с глядящим, в коротком замыкании изоляция начинает гореть, взгляды как одна электрическая природа сливаются, препятствие должно быть уничтожено, и правильнее смотреть не так, что два существа набрасываются друг на друга, а что одно, сливаясь, сжигает то, что посередине. Ярость в драке одна на двоих, боль странным образом компенсируется ощущением раздирания другого тела.
Брачная церемония часто начинается дракой. Соединение двух полов имеет и по поведению природу борьбы, по сути это то же самое уничтожение разницы и преграды между взглядами, возвращение этих разных тел к одному виду. Вид мы давно договорились понимать как перспективу: перспектива живого приобретает ощутимый облик в виде — эйдосе — как форме, т. е. ладности, красоте; она знак перспективности вида. Этим решается вопрос, интересовавший Дарвина, почему мы не наблюдаем весь спектр промежуточных форм между одним видом и другим. Создание природой новых форм не отличается от открытия перспектив, перспективы открываются, так сказать, только перспективные, т. е. уже с шансом, с его символом красотой и так далее. Промежуточных форм не было и не могло просто быть в принципе, потому что живого вида вне вида как перспективы — т. е. вида на успех — по определению не может быть. Не может быть в принципе и никаких промежуточных форм между видами [108] .
108
<См. об этом подробнее: В. Бибихин. Лес (hyle). СПб., 2011>.
Я повторяю, что найти природу войны и ненависти нам возможно не удастся. Но вглядеться еще внимательнее в глядящего (в широком смысле глядящего, как можно сказать смотри какие звуки) этот разбор заставит. Никогда не упускайте того достижения, которое благодаря Толстому мы уже имеем: для нас другой уже никогда не сможет стать чудовищем, потому что мы научились ждать прозрачного видения сквозь тело в другом видящего, т. е. научились узнать себя в другом. Но может быть еще возможна ненависть? Ненависть есть как школа, как на войне учили науке ненависти потому что не видели ее достаточно в солдатах. Принятая этимология для ненависть — негатив к старому навидеть, охотно смотреть, например, польск. nawidzie'c, примерно то же в украинском, охотно смотреть. В Уставе ратных дел XVII века:
А которые люди бывают чтивы […] самолюбы, горды, высокоумны, и такие, зависти ради, лутче себя не могут никого навидеть, хотя и должен он к тому, что ему для ради чести и прибыли государя своего таких добрых и искусных людей, в правду искусив, призывать, любить и навидеть.
Навидеть здесь во втором случае то же что любить, но в первом кажется ближе к увидеть, усмотреть: на-видеть, т. е. как теперь говорят, положить взгляд на кого, навидеть как прибавить веса в своих глазах, увидеть в нем больше чем раньше или просто много, до бесконечно много на-видеть в нем, как нагрузить, на-полнить. В песне XVII века
Не может меня миленкои ныне навидети, да не токмо навидети, не хочет про меня и слышати. Аи доселева мои милои друг как любил меня и жалывал.
Здесь как приглянуться. Навидеть как любить, — такое же на, как в наворочать, навоображать, со смыслом прибавить. С первым значением этого слова, просто посмотреть, прямо связано то, что обратить внимание всегда значит много: достаточно просто взглянуть, и начинается неожиданное, видишь всё больше больше, навидишь.