Дневники. 1918—1919
Шрифт:
Говорили еще в кафе о личности: «Что вы все в личность упираетесь, да ведь они (большевики) тоже во имя высокой личности заводят свой коммунизм» [118] .
Минор, каторжник, говорит о Троцком, который грозится заставить буржуазию чистить нужник, — верный признак, что никогда не чистил и что это ему страшнее всего.
Как я спас в провинции одну семью от уплотнения: жили задом к городу в тоске, голоде. Нагрянула дама Петербургская с детьми (ссора с извозчиком). Я хотел ее отпугнуть от нашего места, рассказал об ужасах. В ответ на это она:
118
«...да ведь они (большевики) тоже во имя высокой личности заводят свой коммунизм». — В дневник вклеена газетная вырезка из направленной против Ф. И. Шаляпина газетной статьи «Из народа, но не для народа», написанной предположительно С. А. Богуславским (подписана: С. А. Б-а): «Бывают такие нравственные уродства в человеческом мире, когда природа отпускает гений и дарование людям, морально не выносящим тяжести этого бремени. Гений превышает личность. И тогда невольно хочется нормировать эту несправедливость карающей рукой закона. Невольно поднимается вопрос о праве государства, общества на искусство, не только на произведения искусства, но шире — на самого художника.
Найдутся люди, которые "возопиют" при этом, скажут, что это посягание на "священную свободу" личности художника. Гений обязывает, и кому много дается, с того много и взыщется. Если художник настолько нечуток, что не находит властного голоса "внутреннего", ведущего его к сознанию, что его искусство должно быть "для народа", то его надо принудить к этому.
Артист должен быть "социализирован", если сам в себе не находит внутреннего требования такой социализации, по своему убеждению.
Каким путем осуществить эту социализацию искусства великих артистов — это иной вопрос. Быть может, государству придется тут быть невольным посредником между художником и народом, нормировать их взаимоотношения. Но такое положение дел, когда артист окончательно продается кучке спекулянтов, есть унижение для искусства, для культуры, и для самого художника — унижение, в которое государство должно вступиться в интересах просвещения и культуры» (Известия ВЦИК. М., 1918.17 июля. С. 5).
— Вы, конечно, принадлежите к партии народной свободы.
— Хороша партия, — пробормотал я вежливо, и вдруг мне блеснула мысль. Я продолжал: — Хорошая партия, я очень ее уважаю, только я к этой партии не принадлежу.
— Вы беспартийный?
— Нет, — отвечаю, — я один из вождей партии актуальных анархистов-террористов.
Дама испугалась и уехала.
— Да, блаженный человек! да ведь она нужна, канцелярия-то...
— Она нужна, слышь ты, и сегодня нужна, завтра нужна, а вот послезавтра как-нибудь там и не нужна. (Достоевский. Господин Прохарчин).
— Ты пойми, ты пойми только, баран ты: я смирный, сегодня смирный, завтра смирный, а потом и не смирный, сгрубил. (Там же).
20 Июля. Мещанин-индивидуалист и заступник интегрального социализма. Забытый царь.
Вчера напечатано, что царь расстрелян «по постановлению» (областного Совета) и что центральный Совет находит действия областного Совета правильными. В «Бедности» же напечатано, что Николай Кровавый, «душитель» и т. д., «преблагополучно скончался».
Приехал человек из Самары и рассказывал в кафе журналистов, что в Самаре очень хорошо, население радуется порядку, всего довольно: пшеничная мука 35 рублей пуд, сообщение прямое обеспечено от Сызрани до Владивостока.
Спор Соломона союзнической ориентации с Соломоном ориентации Германской.
Все социалисты — блудные дети религии.
Один уверился в том, что сегодня он — чернорабочий, завтра проснется директором гимназии, как, впрочем, и действительно случилось многое в этом роде. Другой, копивший в костяной копилке своей знания, стал внезапно чернорабочим.
Нелепо в высшей степени с точки зрения производства и накопления культурных ценностей, но все-таки нить этого сновидения довольно ясно видна: очевидно, необходим какой-то новый увер человека в правильность сочетания того и другого состояния.
(Липа)... так мало-помалу она ему стала казаться двойной. Липа такая обыкновенная, неумолимая, враждебная ему, с которой если только представить себе, что он с ней, то он есть ничто, пепел какой-то, вздор сумасшедших, а Липа другая, которая с ним «лучшая», и силу он для нее чувствует такую, что весь мир легко может завоевать, не только может, а он уже и есть весь мир его собственный. Для той, первой Липы нужно создавать «положение», и когда он об этом подумает, то он ничего, и другая Липа, открывающая чудеса. Когда же он обращался к ней общей — одной, то с испугом видел, что она сразу и хочет, и не хочет, она и прекрасна, и дурна... главное, что тут взяться нельзя для будущего... всякое на свете устроено так, что, например, лежит и, приложи руку, двинется или же не двинется, например, гора, но в то же время и ясно ответит, что «не двинусь», а тут было так, что гора ответила: «Хорошо, я двинусь, только зачем же двигаться, а впрочем, как вам угодно, я сама по себе и двинусь, и не двинусь, и сам ты, мой милый, подумай хорошенько: может быть, и не стоит того, чтобы двигаться...» Так он себе и раздвоил ее: Маша — дочь протоиерея и пречистая и пренепорочная Дева Мария.
Столинский с Марией Михайловной купил на Никитском бульваре «Правду» и, прочитав о расстреле царя, обменялись мнениями. Столинский сказал:
— Это нехорошо, потому что дает лишний повод к реставрации.
Более точная в суждении Мария Михайловна заметила:
— Это значит, что чехословаки близко от Екатеринбурга.
Состав большевистский: две группы, одна экспериментаторов (Ленин, Троцкий, Свердлов), другая «честных тружеников» (Семашко, Рыков), которые фактически веруют в Ленина, берут на себя весь крест дела (слова Семашко: «Совершается большое дело»). Потом идут маленькие люди (Стеклов).
Легенда в кафе: во французской миссии из Парижа получено радио, что Казань взята чехословаками. Хозяйка пришла, говорит:
— Троице-Сергиев Посад взят чехословаками, верно, верно.
Иван Карлович, немец, сказал по-приятельски: «Уезжайте, уезжайте», — и даже денег дал на дорогу.
Соломоны дома, в кафе забили меня, прибили до последнего росшибу, а тут еще поиски обедов, забота о вечерней еде — пропадаю, нет ничего.
Писем нет — обида или тот приехал, не знаю.
21 Июля. Движение души в пустоту (Татьяны к Онегину). Почему-то забытое прочно вышло из сна: жена Сысоева, умученная Большаковым. Такая женщина (как Анна Каренина) должна ревностью замучить любовника.
Страшный суд: кофейная превращается в судилище 12 Соломонов. По-прежнему никто ничего не знает, но Соломоны живут, будто знают. Война сама идет, а Соломоны учитывают — учет (суд). Три группы: 1) информаторы-передатчики, 2) учетчики (политики), 3) Соломоны.
Две ориентации: легкомысленные (чехословаки — все чехословаки, Троицкая лавра) и кадето-немецкая: партия раскололась на две, чтобы, как раковинка, сложиться двумя половинками и захлопнуться.
24 Июля. Русский народ по приказанию Троцкого снимает возле Храма Христа Спасителя безобразнейшее изваяние царя Александра III. Вокруг множество цветов и культурных деревьев, кремлевские башни-красавицы, из которых одна, со снесенной верхушкой, называется «большевистскою».
Царская фигура одевается изо дня в день лесами, человечек наверху возле короны копается, как лилипут. Статуя 1000 пудов веса, в туловище можно устроить спальню и кабинет, в сапоге выспаться человеку. На работу отпущено 20 тысяч денег. Раз уже пробовали снять его и не могли, теперь делают это планомерно под руководством архитектора, который дознался, что царь «составной». Вокруг шеи царя петля, канат спускается книзу, за концы привязывают мачты и поднимают кверху. Общее впечатление такое, что вся масса лилипутов хочет царя удавить.
Действующие лица: малый лет 22-х — нигилист, рабочий лет за 40, говорит на «о», с севера, монах, буржуй с Москворечья, женщина-крикунья, немец, всякий черный люд, все они сходятся с разных сторон, высказывают что-нибудь по поводу царя, некоторые фигуры внезапно появляются со стороны Москвы-реки из-под низу с лесенки.
Рабочие на отдыхе:
— Нужно командира такого выбрать, чтобы нет ничего и никаких (не царя).
— Что же, Ленин не командир?
— Ленин? свергаем, статуя ставим, нам командир такой нужен, чтобы нет ничего и никаких.
Из толпы:
— Ленин! а кто у нас теперь сыт, кто не ограблен?
Музыка играет марш похоронный, показывается вдали белая катафалка.
— Что это белое, попы или девушки?
— Гроб везут — какие попы.
— Без попов? Ну, так комиссара хоронят.
— Гокнулся комиссар!
— Подсолнух!
Нигилист:
— Конечно, подсолнух, в реку его и никаких, нет ничего и никаких, а они еще музыку разводят.
Рабочий за 40 лет:
— Товарищ, нишь можно так, это выходит статуй, и нет ничего.