Дневники. 1918—1919
Шрифт:
— «Вы худеете!» — «Да все так». — «Нет, не все, вы от чего-нибудь другого худеете...»
Четыре дня газет не было, сегодня пришли известия с речью Ленина [219] , в которой он призывает товарищей основываться на социализме. Смысл речи был, что капитализм находится «в душе».
Другие советовали дать льготы крестьянину-середняку, привлечь его на свою сторону (пролетариата) и потом эксплуатировать в пользу пролетариата.
Читаю Соловьева о славянофилах [220] и просматриваю насквозь свои русские инстинкты. Правда Петра и правда староверов (Ленин и буржуа).
219
...пришли известия с речью Ленина... — По-видимому, имеется в виду газета «Известия» с речью В. И.Ленина на VIII съезде РКП (б), проходившем 18–23 марта, не только направленной против предложения Бухарина об исключении из программы партии пунктов о мелком товарном производстве и середняке, но и провозгласившей необходимость прочного союза с середняком.
220
Читаю Соловьева о славянофилах...— зд. и ниже (запись от 15 Апреля) ср.: «Реформа Петра Великого вводила Россию в европейский арсенал, где она могла научиться обращению со всеми орудиями цивилизации, но относилась безучастно к началам и идеям высшего порядка, определявшим приложение этих орудий. Так, эта реформа, давая нам средства для самоутверждения, не открывала нам конечной цели нашего национального существования. Если вправе были спрашивать: Что делать варварской России? И Петр хорошо ответил, сказав: Она должна быть преобразована и цивилизована, — то с не меньшим правом можно спросить: Что же должна делать преобразованная Петром Великим и его преемниками Россия, какую цель ставит себе современная Россия?» (Соловьев В. С. Россия и Вселенская Церковь. Книга первая. Глава вторая. Написано на французском языке, оп. в Париже, 1889. В пер. с французского Г. А. Рачинского, оп. в М., тип. А. И. Мамонтова, 1911. Переиздано в Собрании сочинений, Брюссель, т. XI. 1969).
«...русский народ опустился до грубого варварства, подчеркнутого глупой и невежественной национальной гордостью, когда, забыв истинное христианство Святого Владимира, московское благочестие стало упорствовать в нелепых спорах об обрядовых мелочах и когда тысячи людей посылались на костры за излишнюю привязанность к типографским ошибкам в старых церковных книгах, — внезапно в этом хаосе варварства и бедствий подымается колоссальный и единственный в своем роде образ Петра Великого. Отбросив слепой национализм Москвы, проникнутый просвещенным патриотизмом, видящим истинные потребности своего народа, он не останавливается ни перед чем, чтобы внести, хотя бы насильственно, в Россию ту цивилизацию, которую она презирала, но которая была ей необходима; он не только призывает эту чуждую цивилизацию как могучий покровитель, но сам идет к ней как смиренный служитель и прилежный ученик; и несмотря на крупные недочеты в его характере как частного лица он до конца являет достойный удивления пример преданности долгу и гражданской доблести. И вот, вспоминая все это, говоришь себе: сколь велико и прекрасно должно быть в своем конечном осуществлении национальное дело, имевшее таких предшественников, и как высоко должна, если она не хочет упасть, ставить свою цель страна, имевшая во времена своего варварства своими представителями Святого Владимира и Петра Великого. Но истинное величие России — мертвая буква для наших лжепатриотов, желающих навязать русскому народу историческую миссию на свой образец и в пределах своего понимания. Нашим национальным делом, если их послушать, является нечто, чего проще на свете не бывает, и зависит оно от одной-единственной силы — силы оружия. Добить издыхающую Оттоманскую империю, а затем разрушить монархию Габсбургов, поместив на месте этих двух держав кучу маленьких независимых национальных королевств, которые только и ждут этого торжественного часа своего окончательного освобождения, чтобы броситься друг на друга. Действительно, стоило России страдать и бороться тысячу лет, становиться христианской со Святым Владимиром и европейской с Петром Великим, постоянно занимая при этом своеобразное место между Востоком и Западом, и все это для того, чтобы в последнем счете стать орудием "великой идеи" сербской и "великой идеи" болгарской!» (Соловьев В. С. Русская идея (1888) // Соловьев В. С. Спор о справедливости. М.; Харьков, 1999. С. 629; указано А. Медведевым).
28 Марта. Зародился план исследования берегов Быстрой Сосны и Тихого Дона.
Голодные салоны.
Установили: в мае если определится неурожай, надо бежать, если благополучно — переезжать в деревню. Итак, за эти два месяца нужно сделать всю работу (консп. записки).
Две женщины — одной, дикарке, испытание жить в культурных условиях, другой, культурной — в диких.
31 Марта. Из истории коммуны: переводя часовую стрелку на два часа вперед, она воображала себе, что распоряжается временем. И правда: чиновники слушались, вставали на два часа раньше, но в деревнях солнце всходило по старому времени, и по старому времени выгонял пастух в поле коров, и черный бычок с белой звездочкой, похожий на Аписа [221] , жевал свою жвачку точно, размеренно, по столько-то жевков в минуту, и вес его увеличивался по старому счету.
221
...бычок с белой звездочкой, похожий на Аписа...— оппозиция линейного, быстрого, сжатого времени коммуны и циклического времени вечности воплощается в образе Аписа (в древнеегипетской мифологии бог плодородия в облике быка) и знаменует жизнь, которую революционное ускорение может, конечно, уничтожить, но никак не может изменить.
1 Апреля. Соф. Павл. похожа на слепую орлицу, не видит, а рвется в высоту. Бродит — натыкается, клюет камни и дерево, складывая неестественно крылья. А возле нее живет унесенный ею когда-то в высоту и упавший вместе с нею барашек. Клевать бы его, а не может — жалко. У барашка свои радости земные, луговые, он пробует ей рассказать иногда о них, но она его не понимает.
Написать по Андерсену сказку: орлица несла барашка в горы, выстрел: слепая упала в ущелье, охотник не нашел ее, и она некоторое время жила у барашка. Или так сделать: я много охотился, и раз со мной случилось нечто, отчего я научился понимать язык животных. С тех пор я бросил охоту и слушаю животных. Слепая орлица — барашек и всякие животные (муравьи и пр.) в отношении к слепой орлице.
Я описываю себя и раскрываю себя в отношении к другим Я или описываю других; как они понимают меня — он.
Я — как они мне кажутся, он — как я кажусь им.
Можно изображать жизнь людей двояким способом: 1) как люди мне представляются (от первого лица рассказ <приписка: лирика>), или как я представляюсь людям (другим) — веду рассказ про «него» (героя) — эпос, или же чередуя одно с другим, или, наконец, сочетая то и другое внутренно — драма.
Поэзия как «нет» родовой любви и как «да». Она пришла осмотреть все богатства мои, которые я зарывал-хранил, я пришел к ней как тихий гость быть свидетелем грешных снов чистой женщины.
9 Апреля. Этнография — описание жизни народа. Утренняя прогулка в Печуры [222] . Свобода духа. О краеведении.
Любовь своего края через собственность...
Любовь или привычка. Отличить: нужно взглянуть со стороны. Странничество. Для этого нужно воспитать свой вкус.
Хлеб нашей души есть красота [223] .
Бессознательно мы ею питаемся. Нужно создать себе в этом привычку.
222
Утренняя прогулка в Печуры. — Каменный обрыв на берегу р. Сосны в Ельце, высотой более 10 м.
223
Хлеб нашей души есть красота. — Ср. у Метерлинка: «Можно сказать, что единственная пища нашей души есть красота...» (Сокровище смиренных. XIII).
Цель моих статей — указать такой путь, чтобы каждый, прочитав и обдумав написанное мной, мог бы немедленно приступить к делу изучения своего края. В основу своего дела я положил чувство прекрасного, настоящая красота есть пища души.
Изучение есть дело любви. Мы все любим свой край, но не знаем — что, не можем разобраться, различить с высоты.
Герой моей повести — народ [224] , описание масс. Мы все будем творить одну повесть — о народе. Наш Елецкий уезд — пасынок в литературе.
224
Герой моей повести — народ... — произведение с подобным сюжетом неизвестно.
Хлебопашец.
Как свое дело, свою задачу — чтобы каждый понимал изучение края.
12 Апреля. Вербное Воскресенье. В постели при первом утреннем свете я думал о пьесе Гамсуна «У врат царства», что как хорошо у него изображена «крестьяночка», без всякой иронии дано общеженское начало; и я переводил это на Ульяну — очень похоже; только щемила за душу мысль о своей роли... думал о сложности нашей, сколько времени нужно было нам вместе с Ульяной пахать и боронить наши интеллигентские души, чтобы можно было поцеловаться, — еще я думал в связи с Алекс. Мих. и Иваном Афанас. о наших консерваторах, — какие они на вид ласковые и какие по существу злобные люди, у меня этого нет, чтобы дорваться, и судить, и вешать врагов.
Думал про покойника Дедка [225] и дядю Колю, про их подвиг жизни скромнейшей в обожании природы и вне человеческого бытия, думал про наше политическое положение, старался угадать, будет нарыв рассасываться постепенно или будет переворот, ничего не мог надумать: все идет само собой... как война; я только боюсь, что наше поколение засыплет и разделит от нового (американского типа) громадный земляной вал, что когда-нибудь, очень нескоро нас будут выкапывать из-под земли, как в Помпее...
225
Думал про покойника Дедка... — Дедок (или Гусёк) — два прозвища хрущевского крестьянина-птицелова по имени Александр, с которым у Пришвина связаны воспоминания о раннем детстве (Гусек брал мальчика на ловлю перепелов); сама личность птицелова и его отношение к природе — прафеномен пришвинского чувства природы и его творческого поведения. Ср.: Сашок //Собр.соч. 1982–1986. Т. 1. С. 568–572; Кашеева цепь //Собр. соч. 2006. Т. 1.С. 42–48.
Я встаю с постели, одеваюсь, выхожу на террасу: по реке плывут остатки льда, вода спала, день пасмурно-нависший, на горизонте до тумана виднеется освобожденный от снега чернозем. «Маня! — говорю, — мы пойдем на Пасхе в Хрущево?» — как хочется, и чувствую, что нет, все там отравлено, не хватит духу обрадоваться.
Пил чай, курил папироску ценою в 40 к. и думал, что хорошо бы променять вчера полученные лоскуты кожи на сухари, тешит меня составить запас провизии на дорогу, а куда, неизвестно, лишь бы чувствовать, что захочу и двинусь куда-нибудь...
Думал еще, что а вдруг окажется, я связан с нею больше, чем даю себе отчет, и когда захочу серьезно уйти, то и не пойдешь. Ее ведь (любовь-то) не знаешь: рванулся и больше запутался...
Потом я опять подошел к окну, смотрел на Печуры, на вид реки с нашего высокого места и думал, что вся проповедь моя (если я буду этим заниматься) будет состоять в том, что я буду учить их, как всходить на возвышенные места и так создавать себе праздник...
Поэзия тишины зеркальных вод с отражениями и людей с глазами ясными, но слепым разумом, виновато-скромной улыбкой за свое неразумение и тайное дело любви...
Как вспомнишь себя после всего пережитого, как оглянешься — не я, а безродное дитя блуждает по жизни в поисках своих родителей...
Никогда, о, никогда не верно думать, будто когда Я мое обрывалось и перерождалось во мне, то дитя блуждающее тоже умирало и возрождалось, — нет! оно явилось на свет и оставалось неизменным само по себе, перемещалось после в разные слои, как молоденькие деревья постепенно перемещаются из года в год в более высокие слои воздуха с другими горизонтами.
Почему же так кажется мне, что когда я перемещаюсь в другую среду жизни своей, то я становлюсь другой?