Дневники
Шрифт:
Он подошел ко мне, странно улыбнулся... "Да, я забыл. Я, кажется, все забыл. Я... больной человек. Нет, не то. Я умер, меня уже нет. На этом совещании я умер. Я уже никого не могу оскорбить и никто меня не может оскорбить..."
Савинков вышел от него и сразу был встречен сияющими и угодливыми лицами. Ведь тайные разговоры во дворцах мгновенно делаются явными для всех...
В 4 часа было общее заседание Пр-ва. И там Савинкова встречали всякими приветливыми улыбками. Особенно старался Терещенко. Авксентьев кислился. Чернова не было вовсе.
На заседании - вопль Зарудного по поводу взорвавшейся и сгоревшей Казани. Требовал серьезных мер. Керенский круто повернул в ту же сторону. Образовали комиссию, в нее включился тотчас и Савинков. Он надеется завтра предложить к подписи целый список лиц для ареста.
Борис в очень добром духе. Знает, что Керенский будет еще "торговаться", что много еще кое-чего предстоит, но все-таки утверждает:
– Первая линия окопов взята.
– Их четыре...
– возражаю я осторожно. Записка Корнилова, ведь, еще не подписана. Однако, - если не ждать вопиющих непоследовательностей, - должна быть подписана.
Как все это странно, если вдуматься. Какая драма для благородной души. Быть может, душа Керенского умирает перед невозможностью для себя
"...Нельзя! Ведь душа, неисцельно потерянная,
Умрет в крови.
И надо!
– твердит глубина неизмеренная
Моей любви".
Есть души, которые, услыхав повелительное "Иди, убей", - умирают, не исполняя.
(Впрочем, я увлекаюсь во всех смыслах. Драмы личные здесь не пример. Здесь они отступают).
В Савинкове - да, есть что-то страшное. И ой-ой, какое трагичное. Достаточно взглянуть на его неправильное и замечательное лицо со вниманием.
Сейчас он, после всего этого дня, сидел за моим столом (где я пишу) и вспоминал свои новые стихи (рукописи у него заграницей). Записывал. И ему ужасно хотелось, чтобы это были "хорошие" стихи, чтобы мне понравились. (Ропшин - поэт - такой же мой "крестник", как и Ропшин-романист. Лет 6 тому назад я его толкнула на стихи, в Каннах, своим сонетом, затем терцинами).
– Знаете, я боюсь... Последнее время я писал несколько иначе, свободным стихом. И я боюсь... Гораздо больше, чем Корнилова.
Я улыбаюсь невольно.
– Ну что ж, надо же и вам чего-нибудь бояться. Кто это сказал: - "только дурак решительно ничего не боится?.."
Кстати, я ему тут же нашла одно его прежнее стихотворение, со словами:
"...Убийца в Божий град не внидет...
Его затопчет Рыжий Конь..."
Он прочел (забыл совсем) и вдруг странно посмотрел:
– Да, да...так это и будет. Я знаю, что я... умру от покушения.
Это был вовсе не страх смерти. Было что-то больше этого.
18 августа. Пятница.
Сегодня мы на обед позвали Савинкова и, по уговору с ним, Л., Дмитрий позвал, попозже, Руманова, который тоже бабочкой полетел на Савинкова. (Крылышки бы не обжег).
Мы были вчетвером. Скоро Борис заторопился (теперь уж не сможет так ездить к нам, влез в каторжную работу).
Л. попросил его подвезти; Р. пошел лезть в свой автомобиль, а Борис вызвал меня и Дмитрия на секунду в другую комнату, чтобы сказать несколько слов. Сегодня Керенский лично говорил Лебедеву, что хочет быть министром без портфеля, что так все складывается, что так лучше.
Конечно, так всего лучше - и естественнее для совести Керенского. Это принятие "первого" пути, конечно (власть К. К. С.), но это смягчение форм, которые для Керенского и не свойственны. Пусть он отдает себя на делание нужное; положит на него свою душу. Такая душа спасается и спасет, ибо это тоже "героизм".
20 августа. Воскресенье.
Вчера была К. Ушла, опять пришла и дожидалась у меня Ел. и Зензинова с заседания своего ЦК в одном из дворцов.
Явились только после 2-х. (Дмитрий давно лег спать). Некогда было говорить ни о чем. С весны Зензинов очень изменился, потемнел; полевел, "жертвенность" его приняла тупой и упрямый оттенок, неприятный.
Центр. Ком. партии требует Савинкова к ответу, очевидно, из-за Корниловской записки. Тот самый ЦК, где "громадное большинство или немецкие агенты, или ничтожество". (Между прочим, там - чуть ли не председателем или вроде - подозрительный старикашка Натансон, приехавший через Германию).
Сегодня утром приехал Д. В. с дачи. Затем всякие звонки. Пришел Карташев вчера вернулся из Москвы. Приехал к вечеру и Савинков, которому я днем успела сообщить, что его требуют в ЦК, влекут к ответу.
Конечно, он, Савинков, не пойдет туда для объяснений. Он даже права не имеет говорить о правительственной военной политике перед - хотя бы не уличенными - германскими агентами. Я думаю, формально сошлется на проезд многих через Германию.
Но, конечно, будут... уговоры подчиниться постановлению ЦК и явиться на допрос. Расспросы о подробностях "записки", есть ли там уничтожение выборного начала в армии и т.д.
Продолжаю не понимать. Позиция партии с-ров сейчас, несомненно, преступная. А лично, в самых честных, самых чистых (говорю только о них) младенчество какое-то, и не знаешь, что с этим делать...
Что они думают о "комбинации" и о принципе "записки"?
О, какие детски-искренние, преступно-путанные речи! Они, сами, вовсе не против "серьезных мер". Даже так: если Каледин с казаками спасет Россию пусть. И тут же: комбинация Керенский-Корнилов-Савинков - пуф, авантюра, вводить военное положение в тылу - нельзя, "репрессивные" меры невозможны, милитаризация железных дорог - невводима; нельзя "превращать страну в казармы" и грозить смертной казнью. Наконец, "если только эта "записка" будет Керенским подписана, - министерство взорвется, все социалисты уйдут или будут отозваны, и мы сами, первые (наша партия), пойдем "ПОДЫМАТЬ ВОССТАНИЕ".
За точность слов ручаюсь (И более ни за что. Вряд ли все это было сознательной тактикой партии. Скорей настроением. Кто не был в то время "в настроениях"? И я тоже, конечно. Мои настроения понятны. Верны ли были мои выводы - другой вопрос. Выписываю просто, как было записано, без поправок. (Примеч. 1928 г.).).
Воочию вижу полную картину слепого "партийного" плена. Добровольного кандального рабства. Сила гипноза, очарования, "большинства". Партия с-эров сейчас вся как-то болезненно распухла, раздалась вширь ("землица!"), у них (у лучших) наивное торжество: