Чтение онлайн

Отчаявшийся король напрасно пытался всех помирить и успокоить. Напрасно он носился с идеей созыва международного конгресса, призванного изменить положение во Франции. Напрасно пытался избежать гражданской войны, напрасно говорил, что лучше война внешняя, чем междоусобная. Да и что мог этот король, которому даже в лучшие времена не хватало ни хитрости, ни решительности?

После развода я превратилась в домоседку, только сейчас по достоинству оценив то, что еще имею дом. Я теперь даже помогала кухарке на кухне. Кто знает, что ожидает меня завтра? Мои дети лишились гувернантки, и я принялась учить их сама. Аврора уже прекрасно читала. По субботам и воскресеньям я водила ее на занятия к приходскому священнику отцу Мартену. Он давал ей уроки катехизиса. Я выбрала его по совету мадам Кампан, как неприсягнувшего священника. Его положение было шатким, но с Авророй он был терпелив и ласков, постепенно готовил ее к конфирмации, – я действительно была довольна, наблюдая их уроки. Мне вообще тогда казалось, что я становлюсь почтенной дамой, матерью семейства, не интересующейся уже ничем, кроме своих детей.

Жанно больше любил шалить, чем заниматься, и я на время оставила его в покое. Ему ведь шел еще только пятый год. Другое дело Шарло – он был старше, к тому же отличался усидчивостью и настойчивостью.

Маргарита очень болезненно восприняла то, что наше финансовое положение пошатнулось. Это было начало исполнения ее печальных пророчеств. Она все уши прожужжала мне тем, что мы должны поскорее уехать в Вену. Едва я немного отошла от тюрьмы, она принялась убеждать меня в необходимости перепроверить прислугу. Наученная горьким опытом, я согласилась, поручив эту заботу Маргарите, и из нашего дома пришлось удалиться многим особам, которые чем-то навлекли на себя ее подозрения. В особняке на площади Карусель остались лишь самые верные – Жак, Жюстина, Колетта, Дениза и Арсен со своей маленькой дочкой и, конечно, сама Маргарита.

Что касается Жоржа, то он давно уже оправился после своего ранения, полученного на Марсовом поле, и снова приступил к занятиям в военной академии. Он был уже в чине подпоручика артиллерии. Слухи о войне приобретали все более отчетливые формы, и Жорж с истинно юношеским запалом ожидал, что его вот-вот отправят на фронт. Его революционные воззрения меня поражали, впрочем, не меньше, чем легкомыслие. Хотя Жорж вырос и возмужал, и над его верхней губой уже ясно обозначился темный пушок, а летом ему исполнилось целых семнадцать лет, я не понимала, как такого мальчишку можно отправлять на фронт.

Я думала, что к лету смогу уехать. Думала, несмотря на то, что уже осенью произошли очень тревожные события. 9 ноября Собрание приняло декрет, приказывающий эмигрантам немедленно возвратиться во Францию. Давался срок – до 1 января 1792 года. У того, кто не возвратится, будет конфисковано все имущество, их лишат пенсий, званий и чинов. А тот, кто посмеет вернуться тайно после указанного срока и будет уличен в этом, – того будут судить со всей строгостью как изменника родины.

Меня этот декрет, как мне казалось, ничуть не затрагивал. Я полагала, что меня уже давно нельзя назвать эмигранткой и лишить тех остатков имущества, которые я имела. Это была самая большая моя ошибка.

Наступил декабрь, и в Париж пришла зима. Выпал первый снег, тротуары были запорошены. Сена покрылась льдом, движение судов прекратилось. Баржи вмерзли в лед, и от этого с продуктами стало еще тяжелее. Торговцам приходилось перевозить товар с обозами, но на больших дорогах давно уже было небезопасно: там хозяйничали разбойники и голодные крестьяне, у которых новые власти изымали хлеб, а взамен давали кучу ассигнатов – ничего не стоящих бумажек.

И вместе с зимой во Францию пришла новая беда – война. Не слухи уже, а реальный факт. 14 декабря Собрание объявило войну курфюрстам Трира и Майнца, на чьих землях располагались военные лагеря эмигрантов. Курфюрсты особой опасности не представляли. Но всем было понятно, что повлечет за собой этот шаг. За курфюрстов неизбежно вступятся Австрия, Пруссия, Швеция – и так до бесконечности… С подобных мелочей начинались все большие войны.

Я устала от всего этого. Зиму мне хотелось провести вне Парижа. К тому же, собираясь уехать в Вену, я должна была побывать в Сент-Элуа, привести все там в порядок. Я хотела попрощаться с этим чудесным замком. Хотела, чтобы на него еще раз посмотрел Жанно. Запомнил его. Ведь на земле больше не было места, которое было бы мне дороже, чем это.

Хлоп! – крепкий снежок угодил мне прямо в щеку и засыпал ворот мокрым снегом. Я рассмеялась.

– Ну, Жанно, довольно! Беги сюда!

Малыш в белой козьей шубке, увязая в сугробах, побежал ко мне. Носик у него был красный – просто как малина. Я подумала, что сегодняшняя прогулка затянулась.

– Ах ты моя прелесть! Пойдем, Маргарита нас заждалась. Из-за засыпанного снегом ельника кубарем выкатились Аврора с Шарло. Они опять из-за чего-то подрались.

– Что это еще такое? – крикнула я. – Аврора, ты же большая девочка!

Она отпустила хохочущего Шарло, поднялась с колен – вся белая, по уши вывалянная в снегу. Лицо у нее разрумянилось, синие глаза сияли. Она была очень хороша сейчас.

– Разве уже пора обедать?

– Вам давно пора не только обедать, но и спать после обеда! – сказала я грозно. – В Париже вы никогда так не шалили.

– В Париже, подумаешь! Я и не хочу в Париж.

– Ты хочешь остаться здесь, в Бретани?

– Да. Ведь я бретонка.

– И я, и я хочу! – завопил Жанно, вцепившись в подол моего манто. – Не хочу в Париж! Там неинтересно. Там даже гулять нельзя!

Смеясь, я потрепала его по щеке. Я бы и сама здесь охотно осталась. Но ведь нам нужно в Вену.

Я медленно побрела к замку. За мной, утопая в снегу и хохоча, следовал весь детский выводок.

Сент-Элуа зимой выглядел чудесно. С золотистой черепицы свисали серебряные сосульки. Красный камень башен был облеплен снегом. А белая стена, окружавшая замок, сливалась в слепящем единстве со снежными полями и долинами, алмазно поблескивающими под солнцем.

– Красиво здесь, правда? – невольно вырвалось у меня. Дети дружно со мной согласились.

Из ворот Сент-Элуа выезжала телега дядюшки Кроше, который раз в неделю привозил нам провизию – птицу, муку, сыр и прочее. Кроше приветствовал нас, подняв колпак.

– Как поживаете, маленькие господа?

– Хорошо! – хором воскликнули Жанно и Аврора. Шарло скромно молчал.

– Что нового в городе? – спросила я, подходя ближе.

– Что может быть нового, ваше сиятельство? С самого Рождества Франция словно под гору катится. Деньги стали что мусор. Только у крестьян еще есть кое-что. Так ведь говорят, что силой отнимут.

Я неплохо понимала бретонское наречие, слова Кроше были для меня ясны.

– Приезжайте к нам еще, сударь. Не только по делу, но и так, по-дружески. Новости расскажете. На кухне вам всегда нальют чашку кофе.

– Я кофе не пью, мадам… А заехать – заеду. Маргарита встречала нас на крыльце замка, всем своим видом давая понять, что недовольна нашим опозданием.

– Идите же скорее, иначе обед превратится в ужин, – проворчала она, живо раздевая детей. – Матерь Божья, да у них же в башмаках полно снегу!

– Они много бегали, – объяснила я.

– Надо будет поставить обувь к огню… Освободившись от теплого тяжелого манто, я взглянула на себя в зеркало. Глаза у меня светились глубоким черным сиянием, зрачки казались такими густо-темными, как черный бархат. Белоснежный капор был завязан у правой щеки темно-голубым бантом. Из-под него выбивался золотистый длинный локон… Ветер разрумянил мне щеки и губы. Вот только для кого все это?