Чтение онлайн

Такое презрение в его голосе. Кару испытывала к нему точно такие же чувства.

— Да, что ж, создам я тебе твою армию, только мне кое-что нужно, чтобы заставить меня трудиться. — Она практически выплевывала эти слова, ее голова была заполнена белым шумом гнева. Она получит душу Амзаллага и сфинксов. Амзаллаг еще не пожил надеждой увидеть свою семью, чтобы сейчас умереть.

— Закончила? — Тьяго улыбался. Убийца, палач, дикарь. Он был в своей стихии. — Ты и впрямь считаешь, что можешь победить в этой игре? — Он покачал головой. — Ах, Кару, Кару. О, твое имя меня очень забавляет. Этот дурак Бримстоун. Но назвал тебя «надежда», из-за твоих шашней с ангелом? Ему бы следовало назвать тебя «похоть». Ему бы следовало назвать тебя шлюхой.

Его слова не жалили. Ничего, из сказанного Тьяго, не могло ранить ее. Теперь, глядя на него, она едва могла понять, каким образом позволила себе столь долго быть ведомой им, выполняя его поручения, создавая монстров, чтобы обеспечить наследие ночных кошмаров. Она подумала об Акиве, о той ночи, когда он пришел к ней на реку, с сокрушительной болью и стыдом на лице, и любовью в глазах, по-прежнему с любовью (печалью, любовью и надеждой), и она вспомнила ночь бала Военачальника, как Акива был всегда прав, а Тьяго нет, его горячность и холодность Волка, защиту в ответ на угрозы этого монстра.

Она уставилась на Тьяго, сузив глаза, и тихо и холодно произнесла:

— Это все еще гложет тебя, не так ли? Что я предпочла тебе его? Хочешь кое-что узнать? — Любовь, как жизненная необходимость. — Это ведь не было соревнованием. — Она прошипела последние слова, и хладнокровное спокойное лицо Тьяго свел спазм ярости. В этом красивом сосуде, созданном Бримстоуном, хранилась одна непроглядная смертоносная чернота.

— Оставьте нас.

Он говорил сквозь стиснутые зубы, и остальные, расправив крылья, повиновались. На мгновение Кару даже пожалела о своих словах. Со звуком крыльев и невероятным облаком пыли, поднявшимся вслед химерам, и фоновым шумом, парами гнили и жалящей грязью на ее обнаженных руках и лице, она почувствовала фантомное подергивание своих крыльев из прошлого, так силен был ее порыв убежать. Как в ту ночь, на балу у Главнокомандующего, когда она танцевала с Тьяго, и каждую секунду ее крылья испытывали зуд, желая унести ее подальше от него.

Прочь, прочь. Подальше от него. Ей хотелось подпрыгнуть и взмыть в воздух, но прежде чем она успела покинуть землю, свой ход сделал Тьяго. Он был быстр. Его рука метнулась вперед, сжалась тисками вокруг ее предплечья (прямо вокруг синяков, причиняя неимоверную боль) и не отпускала.

— Это гложет меня, Кару. Это ты хотела услышать? Что ты унизила меня? Я наказал тебя за это, но наказания оказалось... недостаточно. Оно не принесло мне удовлетворения. Оно было обезличенным. Твой защитник Бримстоун сделал так, чтобы я никогда не оставался с тобой наедине. Но ведь, знаешь ли, вот в чем дело, сейчас-то его здесь нет, да?

Пойманная в его захват, Кару посмотрела вслед удаляющимся солдатам. Только Вирко оглянулся. Однако он не остановился, и скоро густая тьма поглотила его, и он исчез вместе с остальными. Шум крыльев стих, пыль осела, и Кару осталась один на один с Тьяго.

Его рука клещами впилась в ее руку, Кару было известно, как Бримстоун создал тело Волка. Она знала силу, заключенную в нем, и не надеялась высвободиться из его захвата.

— Отпусти меня.

— Разве я не был добр? Обходителен? Я думал, ты хотела именно этого. Я думал, так будет лучше всего. Уговоры и доброта. Но вижу, что ошибался. И знаешь что? Я рад. Есть и другие способы убеждения.

Неожиданно его свободная рука оказалась у нее на талии. Он просунул ее под рубаху, чтобы коснуться голой кожи девушки. Она же своей свободной рукой потянулась к клинкам-полумесяцам на бедре, но Тьяго не дал ей этого сделать. Он сам схватил оружие и бросил его в яму. Через секунду за этими полумесяцами полетели и другие, и Кару уже тщетно упиралась руками в его грудь, чтобы высвободиться.

Все произошло так быстро. Она была сбита с ног и сильно ударилась о насыпь, так что перед глазами все померкло, и воздуха в легких не осталось. Она задыхалась, а Тьяго был сверху на ней, тяжелый и слишком сильный, а в сознании у нее, не переставая крутилось: «Он не может, не может причинить мне вред, я ему нужна, он всего лишь забавляется».

Забавляется. Он дышал ей прямо в лицо; она отвернулась, изо всех сил напрягая каждый мускул, с каждым вздохом вбирая в легкие вонь из ямы.

Он был слишком силен. Ее тело, как и его, было делом рук Бримстоуна, и оно тоже не было слабым, к тому же она тренировалась всю свою жизнь. Ей удалось высвободить руку и втиснуть свое плечо между ними, подтянуть колено и оттолкнуть его, откатившись, он снова сделал выпад, и она, успев подняться и попытаться ринуться в спасительное небо, вновь рухнула вниз. Ее лицо было все в песке, тело пронзила боль. Он пригвоздил ее к земле своими тяжелыми плечами, так что на этот раз ей ни за что не удалось бы сбросить его с себя. И он выдохнул ей на ухо:

— Шлюха.

Дыхание его было горячим, его губы были у мочки ее уха, а потом она почувствовала острую боль от его клыков.

Он укусил ее. Разорвал ее.

Она закричала, но он снова ударил ее голову о каменистую насыпь, и крик захлебнулся.

Кару не видела его. Он держал ее лицом вниз в грязи и камнях, когда она почувствовала, как его когтистые пальцы зарылись за пояс ее джинсов и сделали рывок. На секунду ее сознание погасло.

Нет.

Нет.

Это был крик не ее голоса. Это был ее разум, и это было очень глупо, новый виток надругательств: «Он не может, не может».

Но он мог. Еще как мог.

Однако джинсы все никак не поддавались, даже, когда он дернул ее так сильно за ногу, что протащил по земле, и ее щека ощутила каждый камушек, а потом он снова перевернул ее, чтобы добраться до пуговицы и оказался снова на ней. Он улыбался, ее кровь была на его губах, на его клыках, она стекла ей в рот, и Кару почувствовала ее вкус. Над ним сияли звезды и, когда он отпустил ее руку и схватился за джинсы по ее бокам и попытался сдернуть их, ее пальцы нащупали камень и одним ударом стерли улыбку с его лица.

Его лицо перекосила гримаса боли, но Волк не шелохнулся. Его кровь присоединилась к ее крови на его клыках, и улыбка вернулась на прежнее место. Он еще и смеялся. Это было так бесстыдно. Его окрашенный в красный рот исказился, и он все еще был на ней.

— Нет! — выкрикнула она, и это слово, казалось, было вытянуто из ее души.

— Не веди себя так, будто непорочна, Кару, — сказал он. — В конце концов, мы всего лишь сосуды.

И когда на этот раз он рванул ее джинсы, они соскользнули вниз, оказавшись почти у ботинок, болтаясь на икрах. Она чувствовала обнаженной кожей камень. Крик в ее голове был оглушителен и бесполезен, бесполезен, поскольку его колено оказалось у нее между ног. Он рычал, как настоящее животное, и Кару боролась. Она дралась. Она все равно не сдавалась. Каждая мышца была в движении, борясь с ним. Его когтистые лапы терзали ей руки, а камни царапали спину и ноги, но боль была где-то далеко. Она знала, что не должна просто неподвижно лежать, она никогда не должна просто неподвижно лежать. Он взял ее запястья в одну руку, чтобы освободить другую, но она изловчилась и высвободилась из его захвата, чтобы дотянуться до его глаз. Он отступил как раз вовремя, и она, промазав, оставила бороздки на его щеках.

Волк ударил ее наотмашь.

Кару сморгнула и звезды поплыли. Она трясла головой, чтобы очистить ее, когда вспомнила о своем ноже.

В ее ботинке.

Ее ботинок, казалось, был так недосягаем для ее рук. Он сжимал ее запястья так сильно, что она едва могла чувствовать пальцы, и, когда Тьяго остановился и выпрямился, снова начал шарить по своей одежде, чтобы избавиться от нее (теперь уже не белоснежной, закралась мысль на задворки сознания), он позволил ей действовать. И на сей раз Кару не стала сражаться, рука плетью упала вдоль тела. Она закрыла глаза, за пределами круга их неровного дыхания, тишина пустыни походила на пустоту, съедая звук, глотая его. Девушка задалась вопросом: если бы она закричала, услышали бы ее в казбу? И подоспел ли бы кто-нибудь из них на подмогу?