Чтение онлайн

Двухквартирные домики вырастали один за другим. А потом появлялись канавокопатели и тракторы, весь участок вспахивался — под сад перед домом, под ого­род за домом; грузовики подвозили саженцы, садовод раскидывал на крыле грузовика план и командовал, что куда сажать, садовники с будущими жильцами сажали, разделывали клумбы, намечали дорожки. Приезжал ка­ток — трамбовал дорожки, а за ним новая бригада подвозила столбы и готовые секции забора, а также — что особенно понравилось Воловику — готовые мостки с перилами и скамеечкой, которые тут же перекидыва­лись с дороги к калиткам.

— Строительная индустрия, — услыхал Воловик в одном из разговоров, и это слово — индустрия — как-то вдруг открыло ему, что его детство совпало с детством советского строительного дела, а нынешние методы стройки похожи на виденные им в детстве не больше, чем он сам похож теперь на того мальчонку, что бегал когда-то по ухабистым дорогам возле Днепра.

Воловик тогда же записал в блокнот: «Строители заимствовали у промышленности методы и технику, те­перь нам надо подтянуться, чтоб поспеть за темпами новых строек».

В Краснознаменске все делегаты «заболели» новой техникой. Началось это, когда их провели по светлым, будто прозрачным корпусам машиностроительного заво­да, где уже начался монтаж оборудования, и начальник стройки сказал, останавливаясь посреди громадного цеха:

— Здесь будут работать всего десять человек, об­служивая две автоматические поточные линии.

Часом позднее, в кабинете главного инженера, деле­гатов ознакомили с проектом будущего завода. Никто из них еще не видал заводов с такой полной механиза­цией всех процессов. Горелов выпускал из своего цеха ряд станков для этого завода, но и он только теперь понял их место в общем процессе, и он впервые охватил целое.

А главный инженер деловито объяснил:

— Так ведь наши заводы — это уже техническая база коммунизма.

И все примолкли, как бы вглядываясь в недалекое, почти осязаемое будущее.

Особенно пленил делегатов тракторный завод. Его цехи располагались в березовой роще, и строители тща­тельно заботились, чтоб ни одно лишнее дерево не было срублено. В окна цехов врывался запах леса.

Уезжая оттуда, Воловик все оглядывался на стек­лянные крыши, поблескивающие на солнце среди маку­шек берез, и снова вставал перед его глазами высочен­ный зал из зеленоватого мрамора с прожилками, а за широкими окнами — нетронутый лес. Только ли оттого они связывались воедино, что тут и там природа?

Уже в вагоне, спокойно обдумывая все виденное, Во­ловик понял, что — нет! — не только поэтому. А вот о красоте, о том, чтоб легко и радостно жилось и рабо­талось, стали много заботиться. И, может быть, тут близость коммунизма еще сильнее сказывается, чем в технике новых заводов?

Покачивался вагон, мелькали за окном горы, леса, поля, снова леса, снова поля... Мелькали города, отме­чая этапы пути — все ближе, ближе к Ленинграду. В середине пути настроение делегатов как-то сразу пере­ломилось, мысли оторвались от Краснознаменска и уст­ремились домой — что там, как? Опять все собирались в одном купе, подолгу чаевничали и допоздна беседо­вали.

В последние сутки пути близко сошлись Воловик и Горелов. Как-то вечером они очутились рядом в кори­доре у окна, и Воловик неожиданно признался:

— Странное у меня чувство — будто вернусь к себе на завод, и как-то по-новому все увижу. Понимаете, будто глаза зорче, или поумнел, что ли?

— Я — так определенно поумнел, — без улыбки отве­тил Горелов. — Это бывает, очевидно, если что-нибудь перетряхнет как следует. Вот и когда меня с турбинного цеха сняли...

Он исподлобья глянул на собеседника:

— Вспоминают там меня, или уже позабыли?

— Помнят, — сказал Воловик.

— Ну и что ж — ругают, наверно?

— Да нет, Владимир Петрович, говорят всякое, но больше хорошего. Ваши успехи у нас известны.

Ему было неловко говорить об этом с Гореловым — человек по минутной слабости откровенничает, а потом, должно быть, пожалеет. Кто ему Воловик? Случайный попутчик, встретились и расстались...

— Я сделал тогда ряд непростительных ошибок, — тихо говорил Горелов. — Знаете, Александр Васильевич, есть такая страшная штука — сила инерции. В физике у нее свое место, но не о том речь. А вот в психологии человека это страшная штука, очень страшная. Вы изобретатель, должны знать: очень плохо, когда она овладеет твоей мыслью. Все новое возникает наперекор ей. А со мной вышло так, что подчинило. За много лет ко всему в цехе притерпелся, привык. Шел привычным путем. А только если б дали мне самому исправить — исправил бы.

— У нас тоже так говорят.

— Да? — обрадованно воскликнул Горелов. — Что ж, теперь жалеть поздно. Я уже станкостроитель. А только занятно: иногда во сне приснится, что рабо­таю — знаете, как бывает? — чего-то добиваюсь, что-то тороплюсь сделать... так вот: всегда снится, будто в турбинном ....

Воловик не знал, чем тут можно помочь, что отве­тить. Он помолчал и заговорил о том, что занимало его самого:

— Вот вы сказали — сила привычки, сила инерции. Я еще с тем своим станком начал понимать — надо ото­рваться от привычного. А сейчас мне совсем ясно стало. И к этим косым стыкам я вернусь по-иному. Но как? Сейчас я думаю — может, решение совсем не в обработ­ке, а в самой форме отливки? Может, это конструкто­рам надо задуматься и найти новое решение?

— Может быть, — почему-то недовольно сказал Го­релов. — Только знаете, Александр Васильевич, отры­ваться нужно целиком, самому, не беспокоясь ни о чем — старый-то опыт никуда от вас не денется. Мне, знаете, очень помогло, когда я на «Станкостроителе» цех принял, что привычки не было. И вам так надо — зажмуриться и наново вообразить: вот передо мной две отливки, четыре косых стыка, надо, чтоб они идеально сошлись. А ну-ка, пересмотрим все станки, все режу­щие инструменты, все способы...

На следующее утро они вместе обсуждали разные возможности, чертили на чем придется только им двоим понятные наброски. Горелову очень хотелось подсказать что-либо, и Воловику, помнившему ночное признание бывшего начальника турбинного цеха, хотелось, чтоб Горелов подсказал... Но они так и расстались, ничего не надумав.

— До свиданья, Александр Васильевич. Верю — придумаете.

Это было сказано уже на вокзале, наспех, — Ася, запыхавшаяся, радостная, бежала по перрону, вглядываясь в окна вагонов, увидала мужа, с разбегу бро­силась к нему, прижалась, вздохнула:

— Как тебя долго не было!

Весь вечер Ася заставляла его рассказывать о поезд­ке, слушала, потом переставала слушать и гладила его руку, его волосы, будто не веря, что это действительно он, ее Саша, — тут, рядом, вернулся.

За ужином он взял свою «игрушку», как называла Ася модельку диафрагмы. Покрутил ее и уверенно по­ставил стоймя, вместо того чтобы положить набок, как всегда делалось.

— Вот уже новая возможность, — сказал он Асе. — Смотри! Если половинку поставить на попа, торчком... а где-то вот тут поместить скоростную головку... Нет, правда, Ася! Ты только посмотри! Этот стык обработал, потом повернул диафрагму на сто восемьдесят граду­сов и в том же самом положении обрабатываешь второй стык.

Он говорил так уверенно, как будто давно при­думал это и теперь только объясняет Асе.

— Что это дает нам? Одинаковое положение стыков. По отношению друг к другу. И по отношению к скорост­ной головке. Значит, углы совпадут? Так, Ася?