Дни нашей жизни
Шрифт:
Он оставил гореть одну настольную лампу, расстегнул пиджак, устроился поудобней и от нечего делать достал книжки стихов. Он любил слушать, как читает Клава, но сам не умел читать стихи и, стараясь отвлечься от назойливых мыслей, попробовал юношескую игру: раскрыть книгу и наугад ткнуть пальцем в какие-нибудь строки — что выпадет? Выпало:
Над улицей тихой, Большой и безлюдной, Вздымался рассвет Государственных будней...Строки ему понравились, но дальше стихотворение уводило в сторону от возникших у него мыслей, и он вернулся к понравившимся ему строкам. «Рассвет государственных будней...» Да, будни... Будни труднее бед. В беду — напряжение всех сил, упорство, в праздник — подъем духа, а тут — день за днем, одна забота погоняет другую, удача напоминает о том, что еще не достигнуто, — так вот и крутишься. И может быть, всего важнее не забывать, что будни — государственные, то есть не терять масштаба? Правильно, а вот попробуй-ка!
Он раскрыл еще одну книжку и снова ткнул пальцем — что выпадет? Попался какой-то пейзаж. Раскрыл в другом месте:
Мальчишка плачет, если он побит, Он маленький, он слез еще не прячет, Большой мужчина плачет от обид — Не дай вам бог увидеть, как он плачет.Стало страшно. Игра, чепуха, а сердце сжалось. Завод? Клава? Фу, какой вздор. Плакать — он еще, слава богу, не плакал никогда. А все дело в том, Григорий Петрович, что ты сам себя обманываешь, а тебя все-таки крепко щелкнули по носу!
Уже не загадывая, он перелистывал сборники, но навязчивые мысли лезли в голову, и перед глазами мельтешили, как бы впечатанные между стихотворными строками, слова, услышанные им сегодня:
«А вы попробуйте, отвлекитесь от амбиции и посмотрите на себя со стороны. Может, кое-что представится по-иному? Знаю я Диденко, слава богу, не первый год. Еще монтажником помню. Чтобы Диденко начал разводить склоку?.. подрывать ваш авторитет?.. Бросьте, Григорий Петрович. Ошибки надо исправлять, а нервы — лечить».
...Коси, коса, пока роса, Роса долой — и мы домой…Взгляд у министра был проницательный и холодный. Министр не терпел «психологии», это все знали, кто работал с ним. Пришел по делу — и говори о деле. Вот об инструментальной базе — это дело, инструмент действительно нужен; выхлопочем, обеспечим. Средства на механизацию заготовительных цехов подкинуть досрочно — тоже дело, поможем. А насчет амбиции, авторитета, взаимоотношений — об этом дома говорить надо, с женой, на досуге.
Ну, а если именно дома, с женой, об этом не заговоришь? Строки стихов вдруг пробились к его сознанию, он снова, как бы впервые, прочитал их и несколько раз повторил, плененный их звучной простотой:
В саду косил он под окном Траву с росою белой... Коси, коса, пока роса, Роса долой — и мы домой.Пахучий, мокрый от росы луг возник в памяти — луг из забытого раннего детства. Знобящий холодок утра, острый запах стебля, размятого на ладони, свист отцовской косы... Было это или не было? Он не помнил своего отца, не помнил своего детства до той поры, когда очутился в городе у дяди. Мать осталась в памяти лишь смутным воспоминанием. Сам по себе, вне обстановки родительского дома, помнился коврик с петушками над кроватью да еще подпрыгивающий на крашеном полу кубарь. И вот теперь этот луг и свист отцовской — не чьей-нибудь, а именно отцовской тонкой косы...
Он почувствовал себя обиженным, очень одиноким в этом пустом, сверкающем вагоне.
«Да что это я? Какая-то сиротская грусть напала!»
Григорий Петрович отложил книгу и хотел было выйти на перрон, на люди, но в эту минуту жизнь сама ворвалась в вагон. Мимо двери купе проплыли два чемодана на плече носильщика и третий — в руке, мелькнуло миловидное женское лицо под черной шляпкой, похожей на цилиндр, генеральские погоны, еще одна шляпка — зеленая, затем еще погоны, штатские пиджаки и шляпы, букеты цветов, коробка с тортом. Головка в цилиндре заглянула в купе Немирова, самоуверенный взгляд небрежно окинул раскрытый чемодан, самого Немирова и брошенные на диван книги.
— Да, но нижнее место занято!
Немиров подобрал ноги и подтянулся, стараясь незаметно изменить свою слишком домашнюю позу. Молодая женщина заметила это, еще раз изучающе оглядела его и спросила:
— Простите, вы не согласитесь уступить нижнее место генералу?
В тот же миг две руки взяли ее за плечи и вместо нее показался сам генерал:
— Ну что ты вздумала, Леля! Извините нас за шум, сосед, мы прямо с именин, можно сказать — с бала на корабль.
Из коридора прозвенел тот же голос:
— Как хочешь, милый. Но мы с Лёкой располагаемся вместе и будем болтать всю ночь!
— А я буду спать как сурок, — сказал генерал и отступил, пропуская носильщика с желтым чемоданом.
Затем вся компания повалила на перрон. Немиров вышел покурить у открытого окна и наблюдал, как толпа провожающих шумно прощалась с двумя молодыми женщинами. Генерал стоял чуть в стороне с провожавшим его полковником и слегка утомленно, но добродушно наблюдал веселую прощальную суету.
Поезд уже тронулся, когда генерал и его спутницы прошли мимо Немирова в соседнее купе.
— Ну, болтайте, сороки, а я пошел отдыхать, — сказал генерал и шагнул в купе к Немирову. Его широкое, простодушное лицо и крупная седая голова, венчающая большое, грузное тело, понравились Немирову.
— Если хотите, я буду спать наверху, — предложил Григорий Петрович. — Я старый физкультурник.
— А я тоже старый физкультурник, — сказал генерал и опустился в кресло напротив Немирова. — Что ж, давайте знакомиться.
Они назвались. Генерал слыхал о директоре Немирове и теперь удивился его молодости.
Проводник принес крепкого чая. Генерал вытащил из желтого чемодана флягу с коньяком и два вдвигающихся один в другой стаканчика. Чокнулись и выпили. Взрыв смеха донесся через стенку. Генерал прислушался и улыбнулся удивленно, как бы признаваясь в собственной странной слабости.
— Воевать не так устаешь, как в этих, знаете ли, развлечениях, — сказал он. — Прямо голова кругом. Вот взял с собой в Москву — проветриться. И, знаете, попал в переделку! А сегодня Леля именинница, так с утра праздновать начали. Еле-еле увез. Подругу прихватили с собой погостить, а то бы и не увезти. В общем, знаете, попал в женские ручки...