Чтение онлайн

— А если говорить совсем правду, — вдруг сказал он, — то поначалу я действительно расстроился. И оби­делся.

Он встал, решительно надел пиджак и потянул Аню за руки.

— Значит, вы одобрили?

— Да.

— Очень?..

Их губы встретились, и на долгие мгновения все, что занимало и волновало их, перестало существовать.

— А теперь пошли, — рывком отстраняясь, сказал Полозов. — Я вас провожу. Уже второй час, а мне надо в цех к шести. И черт его знает, что еще выкинет Люби­мов. Были вы дома? Видели его? Закатит, чего доброго, болезнь на неделю, вот и крутись за него.

— Так вы не провожайте. Ложитесь.

— Немножко-то можно?

Они вышли на улицу. Ночь была светлей, чем ка­залось из освещенной комнаты, — даже не ночь, а ран­нее-раннее утро. И этой удивительной белой ночи, по­хожей на утро, не было никакого дела до того, когда надо вставать двум людям, заблудившимся в знакомом переулке, и надо ли им вообще спать. И до здравого смысла ей не было никакого дела — она была беззвуч­на и все-таки умудрилась нашептывать им, что расста­ваться нельзя, что расставаться жаль и, может быть, прекраснее уже не будет ночи.

— Вернемся, Аня.

— Нет. И ты иди. У тебя завтра такой день.

Они опять оказались под старинными сводами на уг­лу переулка, где было сумрачно и тихо и терялось пред­ставление о времени.

— Аня, вернемся.

— Нет!

— Почему?

— Потому, что я не могу сегодня, когда я шла к те­бе признаваться... когда смотрела на тебя, как винова­тая, снизу вверх...

— Ты все еще помнишь? И хочешь наоборот — смотреть сверху вниз?

— Не шути. Это серьезно.

— Мы, наверно, будем много ссориться, по-смешно­му и страшно серьезно.

— Наверно.

— Скорее бы, Аня. Я буду уступчив до предела воз­можного. Только не теперь... Когда ты придешь, Аня?

— В субботу.

— Ой, как долго!

— Алеша! За эти дни тебе надо сдать машину.

— Знаешь, машина и ты для меня совсем не одно и то же.

— Очень рада, но машину-то сдавать тебе!

— Ну, беги. Я не пойду дальше. Ничего?

Алеша, эта арка — самое славное место во всем городе.

— Мы здесь прибьем мемориальную доску в день золотой свадьбы. Золотая — это сколько?

— Кажется, пятьдесят. Или двадцать пять. Не знаю.

— Слышишь, Аня, где-то бьют часы. Два.

— Я побегу. Пусти меня.

— Ты не боишься одна?

— Нет.

Она оторвалась от него и пошла быстро, не огляды­ваясь. И не прямо домой, а переулками — на набереж­ную канала, туда, где над водою свешивали свои поник­шие ветви старые ивы.

Кто-то легко вскрикнул на другом берегу канала. Шепот и смех долетали до слуха Ани. «Потонет» — «Не потонет!» — «Плывет…»

Белый бумажный кораблик, или птица, или, быть мо­жет, оброненный белый цветок скользил по тусклой, почти бесцветной воде, важно поворачиваясь и выплы­вая на середину канала, где чуть поблескивали струи более сильного течения.

— В субботу, — вслух сказала Аня и на минуту при­крыла глаза, таким ярким, жданным и все же неожи­данным представилось ей ее счастье. Открыв глаза, она сразу нашла белый кораблик — он победно плыл, пока­чиваясь на уносившей его струе. А те двое, плечо к пле­чу, следили за ним, перегибаясь через решетку. «В суб­боту...»

— На большом посту и маленькая ошибка становит­ся крупной.

Это сказал Немиров. Сказал, отхлебнул кофе и по­глядел на Диденко:

— А Любимов совершил к тому же не маленькую ошибку. И даже не одну, а две.

Диденко вопросительно вскинул глаза — две?

— Да, две. Когда руководитель, совершив ошибку, «заболевает», чтобы не расплачиваться за нее, он сам себе отрезает путь к ее исправлению.

В директорской столовой было пусто. Только из-за стен доносился далекий, никогда не затихающий рокот большого завода да из соседней комнаты чуть просачи­валась музыка, передаваемая по радио, — буфетчица приглушила ее, чтобы не мешать важному разговору. А что разговор важный, она поняла с первой минуты, ко­гда Диденко, поздоровавшись с директором, что-то спро­сил, а Григорий Петрович вдруг с яростью закричал: «Сниму, и пусть проваливает!»

Потом голоса стали мирными и задумчивыми. Буфет­чица подала две яичницы и два кофе, ушла в буфетную и прикрыла дверь.

Диденко допил кофе и закурил.

— Что ж, в период освоения Любимов был неплох, — сказал он. — Даже хорош. Качество, технологическую дисциплину, отработку процесса — это он вытянул. Зна­ний и опыта у него не отнимешь. Но как только пере­шли к новому этапу — к развороту производства, к пер­спективе большого увеличения программы... Кто тут нужен? Человек прогрессивный, не закоснелый в старых традициях... Человек, я бы сказал, с новой точкой зре­ния.

Он внимательно посмотрел на директора и подска­зал:

— Пожалуй, лучше Полозова не найдешь?

Григорий Петрович промолчал, только чуть дрогнули и сжались губы. Встал, прошелся по комнате и делови­то заговорил о том, что надо хорошо обдумать, чтобы не сделать новой ошибки, пусть пока Полозов заканчивает вторую турбину, присмотримся к нему... кандидатуры могут найтись и посильнее... для турбинного не жаль снять лучшего начальника из другого цеха — например, из инструментального...

— Да! — горячо воскликнул он. — Из любого цеха перекину в турбинный! Надо только взвесить, кто луч­ше всех!

За его горячностью скрывалось желание уйти от об­суждения кандидатуры Полозова, и Диденко уловил это.

— В цехе доверяют Полозову, — осторожно дока­зывал он. — История с ротором очень повысила его ав­торитет. Знаешь, такие вещи рождают настоящее уваже­ние — не служебное, не формальное, а вот такое… че­ловеческое, что ли.

Да, — коротко согласился Немиров. И заговорил о другом.

Они вместе вышли из столовой, на лестнице расста­лись. Уже отойдя, Диденко быстро повернулся к дирек­тору:

— А Любимова куда?

Немиров сделал презрительный и гневный жест:

— На все четыре стороны!

Этот человек, которого он так долго защищал и от­стаивал, вызывал у него теперь приступы ярости. Он как бы воплощал в себе все то, от чего Немиров старал­ся освободиться. А когда Любимов, наделав глупостей с этим ротором, к тому же еще спрятался от ответствен­ности, — Григорий Петрович как бы перечеркнул его и потерял к нему всякий интерес.