Чтение онлайн

Музей закрывался, служители торопили публику уходить. Алексей зашагал к выходу крупными шагами. Она шла немного позади него, с улыбкой глядя на его широкие, сутуловатые плечи и сильную шею с упрямым наклоном головы.

— Где же вы? — оборачиваясь у спуска в раздеваль­ную, окликнул Алексей. — Давайте ваш номерок, поуха­живаю.

Они вышли вместе, он проводил ее до остановки автобуса.

— А вы куда?

— А я еще поброжу.

Аня была бы непрочь побродить вместе с ним, но постеснялась навязываться. А он не предложил, даже вздохнул:

— Куда же это автобус запропастился?

— Вы так торопитесь отправить меня? Идите, я и одна не пропаду.

Он снисходительно кивнул и продолжал стоять ря­дом, думая о чем-то своем. «Ах, я люблю так сладко турбинные лопатки...» Иронический отзыв Гаршина ка­зался ей очень несправедливым.

— Знаете, один человек сказал мне, что вы и жену ищете такую, чтобы говорить с нею о турбинах.

— Конечно, а как же? — с живостью откликнулся Полозов. — Если делить всю жизнь, как же не делить то, что составляет основу жизни? Впрочем, жену я не ищу, а шутки вашего Гаршина слыхал.

— Моего Гаршина? Почему же моего?

Алексей пристально посмотрел на нее и сказал:

— Ну, не лично вашего. Во всяком случае, он чис­лится при женском сословии.

— Ого! Вы не остаетесь в долгу.

— Долг платежом красен.

— Вот так приятели!

— Это Гаршин сказал вам, что мы приятели?

— Я вижу, вы не любите его?

— А вы? — дерзко спросил Алексей.

— Он мне нравится, — с вызовом сказала Аня. — Очевидно, как и всем женщинам.

Ей было интересно, что он скажет, но в эту минуту, как нарочно, подкатил автобус. Алексей вежливо подса­дил Аню под локоть. Она видела, как он зашагал по улице, свободно размахивая руками.

Дома напротив были еще освещены солнцем, а в Аниной комнате уже смеркалось. Идти куда-то обедать не хотелось. Аня перебрала свои скудные запасы — мас­ло, хлеб, остатки ветчины, картошка... Ну и прекрасно, что может быть вкуснее вареной картошки с маслом?

Песчаный берег реки Луги, домики среди сосен, вы­сокое пламя костра и спугивающие пионеров клубы дыма, бросаемые ветром то в одну сторону, то в другую. У костра проводит беседу самый старший из мальчиков, самый умный из мальчиков, Павлуша Карцев. Он слывет в лагере ученым, он читал все книги и знает все на свете. Павлуша рассказывает о молодых строителях Магнитогорска, Сталинградского тракторного, Комсо­мольска-на-Амуре... и часто, но сурово поглядывает на Аню. В то утро Аня нарочно, чтобы подразнить де­журного пловца Павлушу Карцева, нарушила приказ и переплыла коварную реку. Карцев догнал ее уже у са­мой отмели на том берегу. Он начал бранить ее за свое­волие, а она сказала: «Мне просто хотелось узнать — поплывешь ты за мной или нет?» Карцев покраснел и сердито сказал: «Как же мне не плыть, когда я дежур­ный? Ну, давай обратно. Давай, давай!» Она спросила: «А если бы не дежурил — не поплыл бы?» Он прикрик­нул: «Давай плыви, не то!..» Она плыла разными сти­лями, ныряла, ложилась на спину и подшучивала над Павлушей, что он, хочет или не хочет, должен будет спасти ее, если она начнет тонуть. А у него был вид сердитый и беззащитный, и когда вышли на песок — пошел прочь, не оборачиваясь, длинноногий, худой, взволнованный...

И это его — нет? Этого тела, этих умных и добрых глаз, этого лица с рассеянным, всегда во что-то углуб­ленным, задумчивым выражением, этого голоса... Нет? Совсем, навсегда нет?.. Был — и нет. И следа не оста­лось. И могилы не осталось. Ничего...

Картошка закипела, тоненько посвистывал пар. От электрической плитки веяло жаром, из-под кастрюльки выступал раскаленный малиновый ободок. А за окном медленно угасал весенний день.

Одна, Аня. Одна, и только воспоминания с тобою. У всех есть хоть кто-то — муж, или дети, или родные. А ты одна. Совсем одна. И нелепо думать, что кто-то за­менит Павлушу, что полюбишь снова...

Шаги по коридору. Тихий стук в дверь.

— Вы?

Гаршин улыбается, заговорщицки прикладывая па­лец к губам:

— Тише, Анечка, я удрал тайком. Отчего вы отказа­лись обедать у Любимовых? Я вас ждал, ждал... С го­ря два часа подряд в преферанс играл, аж спина забо­лела!

Она хотела бы скрыть невольную радость, но скры­вать не умела, дрогнувшим голосом призналась:

— А я тут так загрустила...

Понял ли он — почему, или не хотел углубляться в печальные темы, но он ни о чем не расспрашивал, начал балагурить, быстро рассмешил Аню, и не успела она опомниться, как Гаршин уже помогал ей надеть пальто, чтобы идти ужинать «в кавказский кабачок, самое славное место в городе, вот вы увидите!»

Спускаясь по лестнице, он фальшиво, но весело на­певал:

Весеннее пальто не защищало от холода, ветер про­бирал Аню до костей, но тем приятнее было попасть в душное тепло кавказского ресторана. Пронзительные звуки музыки и гул голосов неслись навстречу Ане из низкого зала, подернутого голубой табачной дымкой.

Там было по-воскресному многолюдно, все столики за­няты. Но Гаршин шел по залу как завсегдатай, здоро­ваясь с официантами: кому-то мигнул, кого-то поторо­пил — и вот уже они сидят в глубине зала за столиком, отгороженным от соседних невысокими перегородками, и Гаршин заказывает шашлык по-карски и «мукузани», давая наставления официанту, как должен быть приго­товлен шашлык и какой подать салат.

Женщины с удовольствием оглядывали Гаршина, по­ка он искал столик; они и теперь оборачивались, чтобы еще раз взглянуть на него, и Ане это нравилось, она и сама по-новому приглядывалась к своему спутнику: ни­чего не скажешь — привлекателен!

Официант принес вино, хлеб, салат. Гаршин напол­нил рюмки:

— За то, чтобы вы не грустили, Анечка, а значит — не убегали от меня!

Аня залпом выпила холодное, с приятной кислецой вино и с наслаждением откусила хлеба. Она была очень голодна, вино сразу разгорячило ее, голова чуть-чуть закружилась.

— Вы до удивления такой же, как до войны, — ска­зала она. — Все изменились, кроме вас.

— А я человек легкий, — откликнулся Гаршин и сно­ва налил вина.

Легкий человек? Ну что ж, тем лучше.

— Я бы хотела иметь легкую душу, — сказала Аня. — Такую легкую, чтобы ни о чем не вспоминать, не ду­мать, не тревожиться, а вот так, как вы...

Он немного обиделся:

— Что ж я, по-вашему, — разлетай? Попрыгун?

Она с улыбкой кивнула. Гаршин хотел возразить, но передумал, отмахнулся и поднял рюмку:

— Выпьем за разлетая!

Подали шашлык. Музыканты прошли на подмостки, настроили инструменты. Надрывно и чересчур громко для низкого подвала зазвучала знакомая песня про Сулико.