Чтение онлайн

– И твое горе проявляется точно так же?

– Да.

– Девушка, о которой ты упомянул, помогает и поддерживает тебя?

– Да, это так.

– А есть еще люди, которые могли бы разделить с тобой это горе?

– Мы немного поговорили с бабушкой одного из моих погибших друзей.

– Я заметил, что ты не произносишь их имен. Ты всего лишь называешь их «друзья» или «друг». Тебе нелегко произносить их имена?

– Я… да. Думаю, да.

– Ты знаешь почему?

Я задумываюсь.

– Я не совсем это понимаю, но мне неприятно называть их имена, когда я рассказываю о том, что они умерли. Это глупо, но я боюсь, что тогда их смерть станет реальностью.

Доктор Мендес покачивает головой.

– Я видел людей, которые боялись выбрасывать одежду или обувь любимых людей, потому что тем самым они признали бы, что это конец. Абсолютно необратимый. Что, если любимый человек вернется домой, а его обуви нет?

Мои руки дрожат, но я не ощущаю этого. Это похоже на подергивание века, которое не видишь в зеркале.

– Я могу назвать вам их имена? – Мой голос тоже дрожит. Я отчетливо это слышу.

– Если ты сам этого хочешь.

Я немного медлю.

– Блейк Ллойд. Эли Бауэр. Марс Эдвардс. – Я поизношу имена, словно благословение. Это приятно, но одновременно болезненно.

Доктор Мендес молчит, словно запоминая имена моих друзей.

– Спасибо, что назвал мне их имена. Я понимаю, как они важны для тебя и как свято ты хранишь о них память.

Я не совсем понимаю, зачем выпаливаю дальше:

– И еще. Недавно я навещал бабушку Блейка, помогал ей с работой по саду, которую обычно выполнял Блейк… до того как погиб. И она предложила устроить день прощания с Блейком. И я вот не знаю, стоит ли мне это делать.

– Что это за день прощания?

– Судя по тому, что она рассказывала, мы провели бы день вместе, делая то, что она стала бы делать с Блейком, если бы ей представилась возможность провести с ним последний день. Думаю, мы попытались бы прожить один день так, как он. Воздать ему должное. Попрощаться. А вообще я не представляю, как бы мы это сделали.

Доктор Мендес откидывается на спинку стула и, глядя сквозь меня, шевелит губами.

– Гм.

Через пару секунд я говорю:

– Итак, доктор, расскажите мне о своей матери.

Он усмехается и наклоняется вперед.

– Если я правильно тебя понял, ты в какой-то степени станешь замещать Блейка?

– Типа того. Конечно, я не стану напяливать на себя одежду Блейка или делать нечто подобное, но…

– Да, но ты определенным образом будешь предаваться воспоминаниям о нем. Возможно, делиться историями из его жизни, которые покажутся тебе важными.

– Наверное.

Он снова шевелит губами и задумчиво морщит лоб.

– Интересно.

– Интересно в хорошем смысле или в плохом? Или это будет интересно узнать мне самому?

– Последнее. Горе – это состояние, из которого существует множество выходов. Мне раньше не доводилось сталкиваться с опытом дней прощания, но существуют проверенные временем виды терапии, работающие по тому же принципу, когда ты рассматриваешь произошедшее в новом контексте. Если, например, ты боишься отношений, ты берешь и вступаешь в отношения и пытаешься пережить опыт с новой, позитивной точки зрения. Так что, возможно, попытавшись вспомнить о Блейке именно таким образом, ты сумеешь по-новому взглянуть на свою потерю.

– Значит, мне стоит согласиться?

– Мне было бы сложно это понять, даже если бы мы поговорили дольше. Ты должен сам принять решение. Вопрос вот в чем: хочешь ли ты этого? Кажется ли тебе это правильным? И если ты попробуешь, но окажется, что это совсем не то, на что ты надеялся, мы проработаем эту проблему. И ты усвоишь урок. В моей практике не было подобных историй, но мне кажется, что это вполне может оказаться и не самой лучшей идеей.

Я обдумываю его слова все то время, пока мы обсуждаем, как я справляюсь с трудностями, сплю, ем.

Наш сеанс подошел к концу. Доктор Мендес и Джорджия сердечно прощаются друг с другом. Он желает ей успехов в новом учебном году. Она желает ему счастья в новом браке. Я выхожу из кабинета, сжимая в руке рецепт на «Золофт».

Мне стало легче. Не так, как если бы скинул с плеч тяжелый рюкзак, а так, словно ненадолго очистился от отравлявшего мою душу яда. Я ощущаю пустоту и безразличие.

Когда мы выходим на улицу, над нами висит зеленовато-серое небо и в воздухе чувствуется необузданная сила, предвещая надвигающийся шторм. Теплый ветер овевает наши лица, издалека до нас доносится металлическое позвякивание петель, которыми флаг крепится к флагштоку.

Мы усаживаемся в машину, и я, не понимая почему, вдруг начинаю рыдать. Джорджия ни о чем меня не спрашивает. Возможно, всему виной тот тоскливый металлический звук. А может, все дело в чувстве облегчения. Возможно, мне было полезно поговорить с кем-то, кто меня не осуждал. Возможно, в горе не нужна причина для слез. Открытый сезон рыданий. Шведский стол больших слез.

Джорджия стискивает мою ладонь.

– Эй.

– Эй. – Я вытираю глаза. – Нам надо заехать в аптеку за лекарством.

– Ты очень смелый, раз согласился принять помощь.

Я шумно выдыхаю.

– Вовсе нет. Я все время думаю о тюрьме. И паршиво себя чувствую, постоянно испытывая страх, тоску и угрызения совести.

– Я знаю. Но тебе станет легче. Выполняй все, что скажет доктор Мендес. Будь с ним откровенным. И принимай лекарство.

Надеюсь, что она права. Возможно, доктор Мендес поможет мне справиться с горем, но как насчет чувства вины? Если только у него не найдется машины времени. И уж точно он не сможет вытащить меня из тюрьмы.

Джорджия везет меня домой, и по пути мы заезжаем в аптеку «Уолгринс». Я лишил себя уже второго первого учебного дня, точнее, его половины, на последнем курсе учебы.

Когда мы возвращаемся домой, буря все еще так и не началась. Небо нависло над землей, словно огромная кувалда на изношенном шнуре.

Блейк, Марс, Эли и я сидели на последних двух рядах в аудитории мистера Маккалоха, который вел историю западной цивилизации. Это был единственный наш общий урок. И тому, кто свел нас вместе на одном- единственном занятии, следовало дать пинка под зад. Мистер Маккалох, будь благословенна его душа, был чрезвычайно положительным и искренним человеком, лишенным чувства юмора. Он изо всех сил старался ответить на любой, даже самый дурацкий вопрос. И вот мы по очереди задавали невероятно нелепые и глупые вопросы, пытаясь помешать ему, чтобы хоть как-то убить учебное время и при этом не заснуть.