Чтение онлайн

Обратно мы возвратились пешком лишь к обеду. Солнце оставалось в зените и после обеда. Была середина лета, жара не спадала, было очень влажно и душно.

Я снова пришёл к Эдди и Лэрри. Братья сидели в прохладной тени подъезда. Никто не вспоминал про Джорджи, никто не говорил про пол или пенис. Эти ребята знали своё дело. И если они показывали вам фокус, это был настоящий фокус.

Мы обсудили всё на свете, кроме Джорджи. Наконец я не выдержал и спросил, как его дела. Мне было жутко любопытно, поскольку все мы, по крайней мере, я-то уж точно, был озадачен темой пенисов – у кого они есть, у кого их нет, и сколько их и для чего.

– Молодец, что напомнил, Берг! – похвалил меня Эдди, изображая забывчивость. – Мне тоже интересно, как там наш Джорджи.

– Пора проверить, – поддержал брата Лэрри. – Пойдём, посмотрим, чем там всё закончилось.

– Да, да, любопытно, как выглядит Джорджи, если он уже девочка.

– Надо идти, – повторил озабоченно Эдди. – Иногда операции этого рода завершаются неудачно.

– Бывает и так, – согласился Лэрри. – Больных принято навещать в любом случае. Выдвигаемся.

И мы зашагали вдоль Баффало Авеню.

– Интересно, они вернули Джорджи его пенис? – спросил Лэрри.

– Трудно сказать, – буркнул Эдди. – Впрочем, вот и он. Выписался, значит. Пойдём, спросим.

– Привет, Джорджи. – сказали мы хором. – Как самочувствие?

– Спасибо. Чудесное.

– Они тебе его вернули?

– Конечно. Лежит в морозилке.

– А нам посмотреть можно?

Почему же нет? Айда на кухню!

Мы поднялись по задней лестнице и проникли в кухню. Эдди распахнул недорогой холодильник и стал в нём шарить, приговаривая: странно, где же он?..

Я стоял у него за спиной, вытягивая шею от любопытства и азарта.

– Так, интересно, а вот это не ОНО?

Едва сказав оно, Эдди резко обернулся и стал трясти своей находкой у меня перед носом. Я не мог разглядеть, чем он трясёт, потому что он тряс очень быстро.

– Вот оно! Вот оно! Вот оно! – орал он мне при этом в лицо.

Меня пронзил внезапный страх, и я тоже стал вопить и плакать: Нет! Нет! Нет!

Я хотел убежать, но меня окружили со всех сторон, не давая шевельнуться. И тут Эдди, заметив мой неподдельный ужас, на который он не рассчитывал, выкрикнул:

– Это же просто куриная шейка, ты, нюня. Куриная шейка, понял? Петушка обезглавили.

Но ситуация вышла из-под контроля. Началось то, чего никто не ожидал. Смекнув, что они отрезали голову несчастному петуху, я принялся орать ещё громче, покуда Эдди не привёл меня в чувство, заверив:

– Это всего лишь шутка. Успокойся, Берг.

– Нет, не шутка! – взвизгнул я в ответ. – Вы его обезглавили, обезглавили, обезглавили, как вы могли, ненавижу вас, ненавижу вас, ненавижу!

– Не делали мы этого, Берг! Это розыгрыш. Шутка, Берг!

Но я уже бился на полу в истерике, не веря никому из них.

– Ладно, Берг, вставай, мы покажем тебе петушка, и ты увидишь, что голова у него на месте. Никто её не отрезал. Петушок цел и невредим… – в его голосе появились утешительные нотки.

В конце концов я встал, мы вышли на птичий двор, где мне показали того самого петуха. С петухом всё было окей, и я ещё долго просыпался по утрам от его крика.

Со мною тоже стало всё окей, и постепенно я успокоился. Но не сразу…

Само собой, я не рассказывал ни Эдди, ни Лэрри, ни остальным ребятам, что веду двойную жизнь, имею два гражданства, две религии, две идеологии и много чего ещё. Не сообщал я им об этом раздвоении лишь потому, что сам о нём не знал. Будучи не в состоянии уяснить наличие друзей двух противоположных видов, друзей, которые ненавидели друг друга, оставаясь друзьями одного человека. Меня самого было двое – один посещал школу в округе Колумбия, другой обитал в окрестностях Азалия-Сити.

Американское гражданство я сознавал весьма туманно. И находясь в каждой из двух групп, я был вынужден скрывать уйму информации о каждой из них. Общаясь с одними, я отрицал существование других поочерёдно.

Дело в том, что когда мы переехали в пригород Мериленда, на семейном совете было решено, что вместо здешней начальной школы я буду посещать ближайшую в округе Колумбия. По какой-то причине детей из Мериленда не обучали в школах округа Колумбия.

До определённого времени.

К тому же родители верили, что школы в округе лучше общественных школ Мериленда. Кое-кто из местных ребят тоже учился там, где и я. Но ни один из них не был членом нашей шайки. Кроме меня туда ходили: еврейская девочка Джуди Левайн и полукровка Дэвид Биттл. Причина – качество знаний.

Так я оказался зачислен в округе Колумбия. Большинство тамошних ребят было мне не знакомо. Я посещал церковь напротив школы – церковь епископальной Троицы. Протестантскую.

Хотя меня и крестили без спроса в католичестве, будучи к тому же, как оказалось, евреем, я всю жизнь питал к этому приходу большое почтение и любовь.

Зато у Биттла проблемы с самоопределением начались буквально с пелёнок, потому что отец у него был еврей, а мать – католичка.

«Кто же я – иудей или гой?» – Этим вопросом Биттл изводил себя во время долгих прогулок, тщетно пытаясь определить, чего в нём больше. Одержимость вопросом идентификации сопровождала его на протяжении всей жизни.

Подливали масла в огонь и сваты из соперничающих еврейско-католических группировок, готовых перетянуть, переманить и переварить несчастного парня у себя во чреве, всячески запутывая его Weltanschauungen — мировоззрение.

Семейство Хонов сражалось с той же проблемой, но в нём было два бойца – Патти и Голди Хон. Мистер Хон был евреем, а мать – нет. Патти решила, что она «шикса», а Голди наоборот – «мейделе», еврейская девочка.

Что касается меня, я ещё не знал, что существую как отдельная личность, способная что-то делать или где-то находиться порознь от поглотившего меня коллектива.

Будучи слишком мал для формирования концепций, я влачил существование тусклого и неприметного хамелеона, который, не зная дискриминации, меняет цвет, облик и акцент между властями большой тройки.

Я был придатком семейства Фэи, членом местной гойской банды, а в школе у меня была секретная любовь, о которой никто ничего не знал, а я никому никогда о ней не рассказывал за все эти тридцать, а то и сорок лет.

В школе я стал играть с одной первоклассницей, или она начала играть со мной. Шестьдесят процентов инициативы исходило с её стороны. С моей – сорок. И она обучила меня новым играм. Они были связаны с языком. Она не учила меня разрабатывать концепцию. Я узнал об этом не от неё, скорее от её отца, много лет спустя, но она этим не занималась.