Чтение онлайн

“Петриченко Юрий”, - прочитала Света.

Где-то в подсознании медленно созрел и начал разрастаться непонятный болезненный интерес к этому Петриченко Юрию, чья фотография как бы абсолютно справедливо была помещена в последнем ряду между фотографиями двух девушек.

И вся фотография словно начала вторично проявляться: лица всех изображенных вдруг сделались рельефными, вышли из плоскости бумаги и ожили... да, неожиданно узнанное лицо! Это же... Кто?

Он!!!

Запах табачного дыма исчез, развеялся. Все внешние звуки, доносившиеся в комнату, постепенно смолкли (только журчание воды в кране сделалось необычайно громким). Свет люстры под потолком померк, и девочку окутала кромешная тьма...

...Поток, впадавший в озеро шагах в двадцати справа, громко журчал. Однако звук этот не радовал сердце, не веселил душу и не дарил надежду, ибо не был похож на бойкий говорок весеннего ручейка, переплетающийся с частой дробью капели. Словно тысячи, нет, десятки, сотни тысяч людей безмолвно плакали, и их слезы соединяясь в тоненькую струйку змеились по плотно утоптанной земле и вливались в озеро. В Озеро Непролитых Слез.

Юра окунул руку в черную воду. Тяжелые как ртуть капли сорвались с мокрых пальцев, по поверхности пошли кольца ряби. Когда она вновь сделалась зеркально-невозмутимой, юноша увидел как бы на небольшой глубине свое отражение. Совершенно детское лицо с пухлыми губами, безвольным подбородком и светло-серыми глазами. Юра взъерошил и без того растрепанные мягкие волосы, грустно усмехнулся и прошептал:

– Что она нашла во мне? Ума не приложу.

Отраженный юноша словно лежал навзничь и устремив взгляд мимо головы оригинала рассматривал далекий черный потолок, покрытый похожими на маленькие кусочки мочалки корни трав. И прислушивался к недавно родившемуся в груди странному ощущению.

...Это больше всего напоминало невесомый мыльный пузырь, плывущий высоко над полом кухни. Тончайшую ярко-радужную сферу, гонимую к потолку горячим воздухом, поднимающимся над раскаленной газовой плитой, где кипят кастрюли и ведра.

Юра совсем еще маленький. Мама стирает белье в оцинкованном корыте. Она свернула трубочкой какую-то бумажку, обмакнула ее кончик прямо в мыльную воду и выдула большой пузырь на радость сыну. За дверью кухни ругается тетя Клава, потому что из-за маминого корыта ни пройти, ни проехать, а у нее между прочим суп. Но Юра и мама смотрят друг на друга с видом заговорщиков и продолжают следить за парением пузыря. Мальчик тихо и радостно смеется. Мать улыбается. Вокруг ее губ залегли ранние морщинки.

Пузырь лопнул. Мыло попало в глаза. Щиплет...

...Что это? Слезы?

Ему иногда хотелось плакать, особенно сначала. И он плакал. Но слез не было. Настоящих слез. Соня рассказала однажды, что так как в этом месте плакать попросту невозможно, все непролитые слезы собираются в озеро, лежащее сейчас перед юношей. Юра так и не понял, сама ли девушка придумала такое или кто-нибудь рассказал ей это. Или такова чистая как слеза правда... Но даже если его непролитые слезы и присоединялись несколько раз к многочисленным ручейкам тоски и печали, сейчас их не было. Сейчас в груди надулся невесомый радужный пузырь, который стремился к земляному потолку и увлекал его вслед за собой.

– Сегодня Духов день.

Юноша сел и оглянулся. Взволнованная Соня стояла у него в ногах. Платье, спадавшее до самого черного пола свободными складками, стало еще более заметным. Теперь прекрасные линии ее тела просматривались через все еще достаточно тонкую одежду как сквозь молочно-белую пелену тумана, благодаря чему Юра воспринимал уже девушку без прежнего чувства внутреннегоотторжения.

– Сегодня Духов день, - повторила Соня.

– Ну и что?

Юра искренне удивлялся, почему девушка так взволнована каким-то там Духовым днем. Здесь не было ни Нового Года, ни Восьмого Марта, ни Первомая, ни Дня Победы, ни Октябрьских, ни Пятого Декабря - никаких привычных земных праздников. Вообще никаких дней. Ни даже малейшей зацепки для отсчета. Сплошная беспросветная тянучкаиз черного как подгоревший сироп времени.

– Это замечательный день, - объяснила Соня.
– Нам можно наверх.

Радужный пузырь в груди с треском лопнул. Юноша нелепо подскочил и тут же вновь шлепнулся на утоптанный глиняный пол. Впрочем, сразу ли? Кажется, на мгновение он все же завис...

Теперь в груди росла уже целая гроздь мыльных шаров. Легчайшая пена, которая обволакивала и согревала измученное сердце.

– Что ж ты сразу не сказала!
– Юра попробовал сделать вид, что рассердился, но будучи не в силах притворяться весело и беззаботно расхохотался, вскочил и бросился к девушке. Точно! Он так и летел над черным полом, невесомый, словно пушинка.

– Как здорово!
– восхищался юноша. Соня поймала его на лету, порывисто обняла, сказала:

– Глупенький, ты и сам мог бы догадаться, - и показала на его свечку. Юра не поверил своим глазам: мертвый огонек ожил и мерно подрагивал.

Подчинить себе язычок пламени могли лишь души, сильные в смысле внутреннего совершенства. Сонин дедушка мог например заставить трепетать целые поля огоньков. Пламя Мишиной свечки дрожало, когда он пел что-нибудь собственного сочинения. До этого момента у Юры ничего подобного ни разу не выходило.

Однако когда он попытался заставить огонек разгореться посильнее, ничего не получилось: крошечный язычок пламени остался равнодушным к его усилиям и трепетал в каком-то загадочном, явно не зависящем от желаний Юры ритме.

– Нет, ты пока еще слаб, так что не старайся, - мягко сказала Соня.
– Свеча ожила, потому что тебя вспоминают наверху...

Она деликатно замолчала, но юноша понял: Соня конечно имела в виду его маму. И еще он вспомнил одну из присказок бабушки Мани: “Жена найдет себе другого, а мать сыночка - никогда”. Кому же и вспоминать как не маме! И “другого” себе не нашла, как отец на фронте погиб, и младшенького потеряла...

Юре показалось, что протекающий рядом ручеек печали на несколько секунд зажурчал громче и тоскливей.

– Ты можешь пойти наверх хоть сейчас и бродить там до первых петухов, - утешила его девушка. Гроздь мыльных пузырей в груди сверкнула, точно на нее упал прорезавший подземный мрак солнечный лучик. Соня тихо продолжала: - Ты счастливей меня. Тебя хоть есть кому вспомнить. А меня вот... некому...

Действительно, свечка горела в ее ладони как всегда непоколебимо ровно. Однако девушка не поддалась печали, бойко тряхнула черными как ночь кудрями и сказала: