Чтение онлайн

Матерьялисты и нигилисты Разве годятся только в горнисты.

Козьма Прутков, кстати. Военный афоризм номер сорок семь. Мышка завизжала, зааплодировала и затопала. - Но,- гитарист бросил строгий взгляд на развеселившуюся девицу, щелкнул пальцами и приосанившись продолжал: - Но если паршивый извращенец-нигилист кому-то нужен, он тотчас является на выручку. Незамедлительно! Чем бы ни был занят и где бы ни находился - раз, и здесь! Я чувствую, что нужен тебе,- он вопросительно посмотрел на Юру.- Выкладывай, что стряслось. Юношу как всегда оглушила и совершенно сбила с толку первая же многословная Мишина тирада. Мышка тоже не очень-то понимала, о чем речь. Однако от "матерьялистов" и "нигилистов" веяло чем-то уж очень заумным, а небрежно ввернутая стихотворная цитата из Козьмы Пруткова (тоже не иначе как знаменитость!) немедленно повергла девицу в трепетный восторг. Мышка слушала гитариста восхищенно разинув рот. Соня взирала на Мишу благосклонно улыбаясь и как бы говоря: "Ну-ну, пускай пыль в глаза, пускай! Я-то тебя насквозь вижу." Однако Юре от этого было не легче. Он смущенно потупился и запинаясь промямлил: - Да я... не тебя... Я вообще хотел... Плохо мне... вот. А ты разве можешь!.. Кажется, он сказал не совсем то, что следовало. Гитарист насупился, подтянул повыше полосатые больничные кальсоны и проворчал: - Двинули отсюда, Мышка. Нас здесь не уважают. - Да погоди ты,- вмешалась Соня.- Он не то хотел сказать. Совсем не то. - Не то!
– запоздало спохватился Юра. Девушка дернула его за рукав, заставляя молчать, и продолжала: - Как раз ты мог бы объяснить, почему вы трое (да и не вы одни) оказались В ЭТОМ МЕСТЕ. Просто Юра пытался звать не тебя, а моего дедушку. Что из этого вышло, сам видишь. Сейчас его позову я. - Ага, вот оно что,- Миша выжал из гитары несколько жалобных аккордов, отлепил от грифа и поставил на земляной пол свою и Мышкину свечки, начертил правым тапочком замысловатую закорючку и наконец торжественно изрек: - Что ж, мы остаемся. Познакомиться с Борухом Пинхусовичем великая честь. Юношу задело то обстоятельство, что гитарист ничуть не удивился существованию дедушки. А также то, что Миша знал и без ошибки произносил столь непривычное имя. В отличие от самого Юры. Мышка же смешно наморщила носик и спросила: - Чи-во-о? Миша поспешно зашептал ей на ухо; девица сосредоточенно кивала, цокая языком. В это время Соня села необычайно прямо и глубоко вздохнула. И вдруг сделалось светло! Нет, черный земляной свод по-прежнему простирался над головой, а неугасимые огоньки свечей остались малюсенькими язычками МЕРТВОГО пламени. Светло стало прямо перед ними, точно полная луна сошла в подземный мир и рассыпала окрест свои серебристые лучи, которые пусть ненамного, но раздвинули пределы могильного мрака. - Здравствуй, дедушка,- ласково сказала Соня, подавшись вперед. Тогда свет обрел форму, и все увидели высокого благообразного старика, облаченного (не просто одетого, но именно ОБЛАЧЕННОГО) в свободную хламиду, отливавшую серебристым и голубоватым. С аккуратно зачесанными назад снежно-белыми волосами и бородой, формой напоминавшей застывшие струи седого от пены водопада, резко контрастировали лохматые брови, в которых заметны были отдельные пепельно-серые волоски. А ПРОНЗИТЕЛЬНЫЕ угольно-черные зрачки глаз словно вообще существовали ОТДЕЛЬНО от лица. - Оч-чень приятно,- Миша ПОКЛОНИЛСЯ старику с самым серьезным видом. - Да, конечно... Борох Бин... Бинцху...- Юра так и не смог верно выговорить отчество и неловко умолк. Старик слегка нахмурился, запустил толстые узловатые пальцы в свои сияющие белизной волосы, затем скрестил руки на груди и ответил: - Мне также очень приятно,- и наконец с неудовольствием обратился к Соне: - Послушай, зачем забивать несчастную голову такого молодого человека мудреными словами? - Юра сам этого захотел,- ответила девушка. Старик погладил выпуклый лоб и сказал: - Тогда вот что, молодой человек: зовите меня просто Борисом Петровичем или дедушкой Борей, или как вам еще нравится, только не пытайтесь насиловать собственный язык, пожалуйста. Борух Ставский погиб в сорок первом, и Я уже все равно НЕ ОН. Договорились? - Спасибо, Борис Петрович,- с облегчением выдохнул Юра. - Кстати, Миша,- представился гитарист. - А я МЫША... то есть Мышка. То есть Маша,- девица неловко и как-то заискивающе улыбнулась. - Мария. Госпожа*. Превосходно,- старик одобрительно кивнул.

_____________________________________________________________________ * Мария (евр.) - "госпожа" (прим. авт.). _____________________________________________________________________

– Да чего вы! Какая там госпожа. Я эта... Ну которая...- Мышка сильно смутилась и принялась крутить большие пуговицы своего жалкого пальтишка, чтобы хоть чем-нибудь занять невольно задрожавшие пальцы. Выручил Миша. Он заиграл веселую плясовую, девица встрепенулась и пропела первую строфу частушки:

– По деревне я прошлась, Космонахту отдалась!

Гитарист подхватил, и вдвоем они весело рявкнули:

– Ух ты! Ах ты! Все мы космонахты!

Однако Мышка немедленно смутилась пуще прежнего, словно нецензурно выругавшаяся в присутствии родителей девчонка. - Поверьте, Маша, имена даются нам не просто так, хотя СОБСТВЕННО Марией вы уже перестали быть,- назидательно произнес Борух Пинхусович. - Да ну, чего там,- девица неловко шмыгнула носом. - И я чувствую, эта проблема волнует вас меньше всего, а вот у вас,старик доброжелательно взглянул на Юру,- к сожалению, проблема гораздо более серьезная. Юноша был неприятно поражен: и Миша, и Борух Пинхусович безошибочно угадали в нем возмутителя их спокойствия. Неужели весь Бабий Яр видит его бессилие и растерянность! А вдруг ХУЖЕ того - видит и СМЕЕТСЯ над ним?! - Да я... не могу здесь,- принялся жаловаться Юра.- Здесь так темно, пусто. Тоскливо. Миша хотел было что-то сказать, но сдержался. Мышка презрительно поджала нижнюю губу. Борух Пинхусович слушал по-прежнему благосклонно. - И все время думаю: еу почему я не сел в ту дурацкую развозку, а пошел пешком! И... вот где оказался. Венька поехал, а я не захотел. Почему Я попал в эту грязь? Почему не Колька Моторчик, не... Венька, ПОЧЕМУ Я? И что делать теперь? Как быть? Мне так паршиво... Миша наконец не вытерпел. - Анекдот,- объявил он театрально, заложив руки за спину.- На приеме у врача: "Доктор, вы знаете, мне так плохо, так плохо..." - "Кому сейчас хорошо? Следующий!" - Да че ты разнюнился!
– Мышка сделала вульгарный жест, оттолкнула гитариста и шагнула к юноше. На лице ее читалась ненависть пополам с презрением.- "Не хочу, паршиво... Че ты заладил, как целка в брачную ночь? Ты че, лучше всех?! В-вонючка ты скотская, падло..." - Молодые люди, я попрошу вас!
– строго отчеканил старик. Миша снял тапочки, оттолкнул их ногой, уселся по-турецки, положил на колени гитару и сложил на ней руки. Вылитый первоклассник за партой! Мышка также сбросила туфельки и опустилась рядом с ним. - Все, мы стали паиньками,- сообщил гитарист. Мышка бодро гигикнула. - У вас, молодой человек, вопрос на вопросе,- задумчиво сказал Борух Пинхусович.- Я так понял: прежде всего вы хотите знать, почему пошли пешком и попали в сель. Во-вторых, почему именно ВЫ попали в сель. И в-третьих, что же вам делать дальше. И раз вы спрашиваете даже: "Почему я, а не другой," - вам действительно плохо. Верно? Еще больше расстроившийся от слов гитариста и его подружки Юра охотно кивнул. Миша прошептал скороговоркой: "Кому сейчас хорошо," - и сам себе зажал рот ладонью. Старик посмотрел на него осуждающе. - А чего понимать-то!
– немедленно взвился гитарист, несмотря на обещание быть паинькой.- Чего понимать-то! Вы меня простите, Борух Пинхусович, только он меня обидел. Я бы сам мог все ему растолковать. Дурак он, вот и очутился где не надо. Дурак и телепень. Да на его месте я бы ни за какие коврижки не пошел бы на эту стройку! Телепень, а, телепень, признайся вот всем нам, какого лешего тебя понесло туда?! Юра сильно обиделся на прозвища, которыми наградили его Миша с Мышкой, но тем не менее честно рассказал все как есть: - Я только школу окончил, поступал в строительный и провалился. Но меня раньше в школу отдали, поэтому у меня был год запаса. Я и решил пойти на стройку, потому что хотел летом снова поступать, а тут была бы практика. А нет, так хоть мускулы перед армией накачать. - А вы-то сами как оказались здесь?
– спросил старик Мишу, но тут же спохватился: - Впрочем, судя по вашему ШИКАРНОМУ костюму... - Правильно, Борух Пинхусович. Я сидел в дурдоме, так что лично у меня выбора никакого не было. Мышка еще туда-сюда... она... гм-гм... С НОЧНЫХ ЗАРАБОТКОВ возвращалась. Ну кто его знает, может, на Сырце платят больше,гитарист бегло глянул на смущенно потупившуюся девицу.- Но этот-то, этот придурок! (Презрительный взгляд на юношу, который почувствовал себя безмозглой бабочкой, летящей прямо в паутину.) Тоже мне, СТРОИТЕЛЬ будущий! И чтоб ни хрена про грунтовые воды не знать! Идиот... - К-какие такие воды?
– Юра слегка заикался, потому что вспомнил блестевший в свете молний вал, который сметал все на своем пути. - Здрасьте. Приехали,- Миша улыбался снисходительно и высокомерно кивал.Значит, ты не видел Озера Непролитых Слез. Как твоя пупочка... извиняюсь, Сонечка... (Учтивый жест в сторону девушки.) Как притащила тебя сюда, так ты и сидел сиднем, даже прогуляться не удосужился! Ну, даешь... - Я рассказывала тебе про озеро,- вставила девушка.- Я там пряталась. - Во! Блеск! Треск!
– обрадовался Миша.- Браво, Соня! Это называется СРАЗИТЬ НАПОВАЛ. Слушай, пусюнчик, как это ты не поинтересовался видом излюбленного места уединения Сонечки? Просто поражаюсь тебе! Сопляк ты еще, нюня. А побывал бы там хоть однажды, так знал бы: озеро и множество ручейков, текущих под землей, находятся над слоем глины. А выше - песочек. Это так и бывает, когда течет себе речка, течет, а потом и уйдет под землю. В Киеве так сплошь да рядом: Почайна и Глубочица исчезли давным-давно, Лыбедь совсем обмелела. А на месте речки что остается? Овраг. Яр. БАБИЙ ЯР. А место почему Сырцом называется? От реки Сырец. СЫРОЕ потому что,- Миша яростно жестикулировал, точно разговаривал с глухонемым. - Ну вот. Песок над водой и глиной похож...- он на несколько секунд задумался, пощелкивая при этом пальцами.- ...на сыр на хлебе с маслом! Ты бутерброд когда-нибудь ел? Удивительно. А что делали на вашей дурацкой стройке, скажи теперь на милость? Замывали Бабий Яр и сверху возводили светлый город будущего. Коммунистический город, где все должны быть счастливы, ах-ах! А на что это похоже? Да как будто резали и клали сверху все новые и новые куски сыра. А теперь вспомни грозу. Бабий Яр залили водой с песком, да на песок, да дождевая вода вниз просочилась. А какой ливень-то был, помнишь? Что вышло? - Много воды,- уныло сказал Юра. Однако он все еще не понимал, куда клонит гитарист. - Умница, пусюнчик. А так как масло, то есть вода, у нас жидкое, что сделал светлый коммунистический город? Юра потерянно молчал. Миша выждал немного, подбоченился и презрительно процедил: - Светлый коммунистический город оказался слишком тяжелым. Вся твоя стройка и дома со спящими людьми, и все остальное съехало по воде, сползло как по маслу. КАК ПО МАСЛУ! Вот тебе и сель на ровном месте. А про Веньку твоего... Так на твоем месте я бы РАДОВАЛСЯ, что не он погиб, а ты. Придурок,- гитарист презрительно цыкнул. - Наверное, ты на геофаке учился,- огорченно произнес юноша, пораженный легкостью, с которой Миша объяснил катастрофу. Тот постучал костяшками пальцев по гитаре, напыжился и произнес: - Учился я в нормальной средней школе, как и ты. В университет поступал трижды (не спорю, это определенная школа), но на журналистику. И так и не поступил. А потом... не до того было,- гитарист с нарочитой небрежностью смахнул с больничной пижамы несуществующую ЗДЕСЬ пыль.- Относительно же нашей маленькой НЕПРИЯТНОСТИ... Хочу перефразировать русского поэта: геологом мог бы ты не быть, но головою думать был обязан. И тогда все мгновенно становится яснее ясного. И все очень легко понять. - Ничего вы не объяснили, молодой человек,- спокойно сказал Сонин дедушка. Исходящее от него сияние усилилось. Только что все смотрели на Мишу, теперь же обернулись к Боруху Пинхусовичу. - Как так ничего?
– возмутился гитарист. - Да вот так. Разумеется, вы очень ясно и доходчиво растолковали, откуда взялся поток воды и грязи. Но никому из вас по-прежнему непонятно, почему это произошло с вами. Я отнюдь не собираюсь выяснять, что привело сюда КАЖДОГО ИЗ ВАС. Я говорю О ВСЕХ ВМЕСТЕ, В ОБЩЕМ. Но в одном вы, Миша, абсолютно правы: Юра должен радоваться, что погиб он, а не его друг. Это плохо, молодой человек, очень плохо! И мне кажется, у Вениамина есть жена с грудным ребенком,- Борух Пинхусович ВНИМАТЕЛЬНО посмотрел на юношу. Ему сделалось ОЧЕНЬ НЕУЮТНО под этим проницательным взглядом, и он поспешил оправдаться: - Да что вы! Я и не радуюсь вовсе. Я просто не понимаю, почему именно я...- разумеется, Юра не хотел, чтобы Венька очутился ЗДЕСЬ вместо него. Ну может кто-либо другой, совершенно чужой и незнакомый... А если бы он не знал Веньку, не знал, что у того жена и ребенок, что Венька так умеет поддержать в трудную минуту! Получается, его друг вполне мог бы стать тем самым ЧУЖИМ... Не предательство ли это, не подлость ли?! Юноша страшно разволновался и не мог больше вымолвить ни слова, лишь беззвучно открывал и закрывал рот. - Молчи в тряпочку, пусюнчик, когда умные люди говорят тебе умные вещи,напустился на него гитарист, однако тут Мышка подскочила как ужаленная и воинственно спросила: - А чего вы не договариваете? Вы скажете наконец, чего это случилось с нами? Я так не люблю, когда не договаривают. Я люблю, чтоб р-раз - и есть! Было видно, что несмотря на явное и глубокое почтение к Сониному дедушке девица крепко обиделась на его замечание в адрес Миши. - А память. Просто память,- спокойно сообщил старик.- Вы все забыли про нас, про Бабий Яр. ЗА-БЫ-ЛИ. И даже в ваших абсолютно верных рассуждениях,- Борух Пинхусович одобрительно кивнул гитаристу,- ...такой ВАЖНЕЙШИЙ элемент как ранняя и небывало сильная гроза упоминается лишь вскользь. Молодой человек, ну что было бы без ливня! Дома были бы построены. Ну, стали бы они оседать, ну, произошло бы два, может, три небольших таких себе оползня. С минимальными разрушениями и без жертв. Так укрепили бы насыпанное, и все! Вы человек более-менее образованный, поэтому могли слышать, что некий Иисус Христос не рекомендовал ставить дом на песке еще так пару тысяч лет назад,- старик улыбнулся и развел руками.- Две тысячи лет - достаточный срок, чтобы забыть, да. При жизни я конечно ни в какого ВАШЕГО Христа не верил, а теперь знаю, что НА САМОМ ДЕЛЕ все вообще было не так, как ПРЕДСТАВЛЯЮТ люди, но не будем отвлекаться. Просто отметим, что совет Иисуса ОЧЕНЬ ценный, и хотя бы за него он таки достоин уважения. Но теперь научились строить даже на зыбкой почве! Правда, не всегда удачно. ОСОБЕННО это касается выбора МЕСТА. Тут Борух Пинхусович нахмурился. - Нельзя строить СЧАСТЬЕ НА КОСТЯХ. Ни в коем случае нельзя! Вот истинная причина необычайно ранней и сильной грозы В ПОНЕДЕЛЬНИК ТРИНАДЦАТОГО ЧИСЛА. Вы не находите, что случайностей СЛИШКОМ МНОГО? И что все эти случайности, достаточно необычные сами по себе, дали ОЧЕНЬ СТРАШНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ? Юра содрогнулся, потому что сразу вспомнил свои мысли по дороге с работы в ту роковую ночь. И ему показалось, что старик ЗАМЕТИЛ это, хотя смотрел совсем в другую сторону, обращаясь преимущественно к Мише. - Вот истинная причина селя: строить в Бабьем Яру не следовало не из-за грунтовых вод, а из-за того, что здесь убили столько невинных людей! Ладно, не будем даже трогать Бабий Яр. Хотя бы на минуту. Скажите мне, неужели Ленинград периодически затопляет водой только потому, что сильный ветер начинает гнать воду в Неве против течения? Да Петр Первый просто не должен был ставить свой город на костях! Кости - самый ненадежный фундамент, молодой человек. И попранная память тех, на чьем прахе возводится постройка, рано или поздно начинает взывать к отмщению, и последствия бывают самые ужасные. А вы в частности, повторяю, забыли о нас. Все вы забыли! Вот почему вы, молодой человек, прийдя работать на стройку, которая ПО СУТИ велась на гигантском кладбище, В ТУ САМУЮ НОЧЬ отправились с работы пешком. А вы, Маша, захотели заработать на Сырце немного денег в такую неподходящую погоду, когда можно запросто простудиться, если остаться в живых. - Но я! Я,- гитарист весь дрожал от долго сдерживаемого возмущения.- Я же знал, помнил... - Ну и что,- в словах Боруха Пинхусовича не было ни тени укора, но Миша все равно потупился, точно ощутив вдруг непонятную провинность.- А НАПОМНИЛИ вы хоть кому-нибудь о нас? Я же вижу вас насквозь и все про вас знаю. Согласен, вы сочинили море песенок, однако есть ли среди них хоть одна - ХОТЬ ОДНА, молодой человек!
– про Бабий Яр? Да и что у вас за песенки! Вы же не певец, не поэт. Вы натуральный пересмешник, молодой человек! Вы до последней своей секунды ОСТАВАЛИСЬ В ДОЛГУ перед расстрелянными и сожженными, перед малыми детьми, на которых даже пуль не тратили и сбрасывали в Яр живыми. Перед теми, кто пытался укрывать нас от нелюдей и зачастую гиб вместе с нами, перед военнопленными - перед ВСЕМИ! Старик повел рукой... и случилось невероятное: мертвые огоньки маленьких свечек заколебались и вспыхнули нестерпимо ярко. Испуганные тени метнулись под бескрайним черным сводом. Пол сделался прозрачным и там, внизу, на недосягаемой глубине открылось взору ТАКОЕ... Юре стало плохо. Он крепко зажмурился, а когда вновь открыл глаза, все вокруг стало как прежде. - Поймите, молодой человек, своими едкими куплетами вы заставляли в лучшем случае хохотать. Это безусловное достижение, но в то же время это относительно легко. Не единой строчкой не заставили вы РЫДАТЬ! Никогда. Никого. Вот почему вместе со всеми вы до отпущенного вам срока очутились в преисподней,- внушительно произнес Борух Пинхусович. Мышка взвизгнула и бросилась Мише на шею. Юра раскрыл рот, но ледяной страх вцепился мертвой хваткой в горло, и кричать он не смог. Если это преисподня, значит, неподалеку прячутся черти с котлами, где кипит смола! Эта мысль сама собой вынырнула из таких глубин сознания, о которых юноша и не подозревал... - Эй, эй, спокойно!
– возвысил голос гитарист.- Здесь расстреляли слишком много верующих евреев, а у них, я знаю, нет ни рая, ни ада, лишь темный потусторонний мир, пустопорожний и безрадостный; вот мы м влипли в эти представления... - При чем здесь евреи,- мягко возразил Сонин дедушка.- Просто таков ПЕРВЫЙ мертвый мир САМ ПО СЕБЕ. Он одинаков во всех своих частях, поверьте, молодые люди. Вспомните хотя бы греческие Тартарары... - Или римские Елисейские Поля,- съязвил Миша. - А вот это уже ВТОРОЙ из неземных,- возразил Борух Пинхусович.- Я нахожусь теперь там. Туда все попадают после преисподней, вне зависимости от веры: и иудеи, и христиане, и магометане, и буддисты, и индуисты, и даже атеисты. Разумеется, если ДОЗРЕЮТ и е сли ЖЕЛАЮТ попасть. И если пройдут преисподню... - А есть такие болваны, которые НЕ желают?
– удивился Миша. - А как же! Только зачем же болваны? Те, кто любит темные дела, предпочитают темноту, любящие земное - землю... Юноша вновь вздрогнул. В словах старика почудился проблеск надежды. И вновь ему показалось, что Борух Пинхусович внимательно посмотрел на него загадочным ВНУТРЕННИМ ОКОМ, но на этот раз с легким недоумением... и даже с осуждением. - Каждому свое,- продолжал между тем Сонин дедушка.- И неужели вы думаете, что ТЕПЕРЕШНИЙ мир последний? Есть еще более высокие миры, и ВТОРОЙ по сравнению с ними столь же мрачен, как ваша преисподня по сравнению с ним. У Юры отлегло от сердца. Он успокоился так жебыстро, как испугался. В самом деле, если черти с громадными КУХОННЫМИ ПРИНАДЛЕЖНОСТЯМИ не появились до сих пор, откуда же они возьмутся теперь?! И чего ради! Он и так сильно мучался, тосковал по ЗЕМЛЕ. И то, что сообщил старик, было чрезвычайно интересно. Вернуться бы НАВЕРХ... - Вот бы попасть к вам во ВТОРОЙ мир,- мечтательно сказал гитарист. И Юра с изумлением ощутил, как между ними вырастает тоненькая как паутинка стена непонимания. Неужели же никто не поймет его? Вот и Миша такой умненький, а НАВЕРХ вроде бы и не рвется... И Соню он принять не может... Даже Мышка на него накричала... Не говоря уж о ТАИНСТВЕННОМ ВЗГЛЯДЕ Боруха Пинхусовича... - Да, для вас это проблема,- старик пригладил волосы и покачал головой.Но я с вами согласен, Миша: преисподняя - место малоприятное, и отсюда надо выбираться. - Но как?
– настаивал гитарист. - ИЗЖИТЬ! Изжить то, что держит вас здесь,- Борух Пинхусович доброжелательно улыбнулся.- Думаете, я сразу ушел отсюда? Как бы не так! Вы совершенно правы насчет веры наших стариков, как вы их назвали. И пока я был одним из них... вот таким... После этих слов Сонин дедушка преобразился на глазах. Он сгорбился и весь как-то съежился. Борода больше не напоминала застывшие струи водопада так себе бороденка, средненькая. Выпуклый лоб и тот уменьшился, словно из туго накачанного мяча стравили через ниппель воздух. Руки и голова затряслись, на губах заиграла угодливая старческая улыбочка. Белая одежда сменилась грязно-серым балахоном. - И пока я был Борухом Ставским, который так любил пофилософствовать напару из Семой Сахновским, из умнейшим человеком, между прочим, который жил на Малой Васильковской возле синагоги и был даже завмагом... - Где жил?
– рассеянно переспросил Юра, занятый мыслями о земле. - На Шота Руставели около Театра кукол,- перевел гитарист, явно заинтригованный превращением старика. - Ай, как приятно видеть такого молодого гоя, который знаеть, де у Киеве была синагога!
– Борух Пинхусович совсем по-детски захлопал в ладоши и заулыбался еще сильнее.- А ви знаете, де еще синагога? - На Подоле, на Щекавицкой. И если считать синагогой кенасу караимов, что на Подвальной, которая теперь Полупанова... БЫЛА кенаса. - Ай какой умный гой!
– старик просто расцвел.- Так вот, ви таки можете видеть того Боруха Ставского, которого сосед-полицай таки виволок за бороду на улицу и вместе из Сонечкой погнал до Бабьего Яра. Которого били прикладами в грудь и в живот, когда он таки не захотел отпускать от себя внучку, потому как он не окончательный дурак и понимал все, кроме того, что нас вели не виселять, а стрелять. Борух Пинхусович раздвинул края балахона, демонстрируя кровоподтеки - и тут превращения пошли вспять. Когда он вновь стал патриархальным старцем в сияющем одеянии, то заговорил торжественно, обращаясь ко всем по очереди: - Потому слушайте меня. Михаил! Вас переполняет желчный сарказм и отрицание всего на свете. Для начала поверьте хотя бы мне. Если бы Бабий Яр не стали засыпать, а главное - ЗАБЫВАТЬ, не было бы никакой катастрофы. И главное здесь, повторяю ПАМЯТЬ. Мария! Вы не окончательно пропали и зря мучаетесь, вспоминая, чем занимались при жизни. Продажа тела - это еще не продажа ДУШИ. Юрий! Постарайтесь ПОКА не думать о земле и о матери, которая осталась там. ЕЕ сын погиб безвозвратно, но ВЫ есть. Вас же есть кому поддержать ЗДЕСЬ!.. Сонечка!
– голос старика сделался особенно проникновенным.- Забудь о Дорогожицкой улице, о трех пулях и надругательстве. Ты пока что правильно сделала, уйдя с Озера Непролитых Слез. Но не задерживайся в перисподней! Пусть ВСЕ ваши свечки останутся здесь, как осталась моя. Та... Старик воздел руки к черному своду. Его одеяние вспыхнуло, и словно впитав эту вспышку где-то в отдалении сверкнул ярче других крохотный огненный язычок. - Так я уже никогда не попаду на землю?
– еле слышно прошептал Юра. Сонин дедушка сурово взглянул на него. - Вот что я скажу вам, молодой человек. Если вы слабый щенок или котенок, то привязанный к шее камень безжалостно потянет вас на дно реки, и вы от этого никакой пользы не получите, один вред. Но если вы опытный пловец, то камень поможет вам нырнуть на дно лагуны и найти драгоценную жемчужину. Память о земле - это груз. Камень. Если вы очень захотите, то попадете туда довольно быстро. Не торопитесь! Забудьте о земле НА ВРЕМЯ, уйдите в БЛИСТАЮЩИЙ МИР и только оттуда ныряйте. Ныряйте на здоровье! Ласточкой легче прыгать с обрыва, чем с едва выступающей над водой кочки. Выше, молодой человек, выше! Тогда с вами ничего не случится...

* * *

– Света, почему ты молчишь? Кажется, я о чем-то спросил тебя. Невропатолог по-прежнему шуршал исписанными беглым почерком страничками и даже не взглянул в широко раскрытые глазки девочки. - Вспомнила...- прошептала она, не вполне еще опомнившись после всего увиденного. Доктор все же взглянул на нее, удивленный не совсем обычным тоном девочки, и спросил: - Что вспомнила? Тот сон? Действительно, ЧТО она вспомнила? Что вообще это такое? Видение было слишком сложным для неразвитого детского сознания, оно уже распалось на куски подобно разбившейся об пол тарелке и исчезало фрагмент за фрагментом. - Да, сон,- пробормотала Света, но неожиданно вытянув вперед руку, указала на карточку и выпалила: - Ставская Софья двадцать четвертого ученица десятого Жадановского сорок один квартира одиннадцать! Врач взял со стола карточку, пробежал глазами надпись, рассмеялся и принялся журить жевочку: - Ай-я-яй, нехорошо читать чужие документы. Да еще с какими ошибками! Ай-я-яй! Он сунул карточку прямо в руки покрасневшей Свете. - Во-первых, год рождения не двадцать четвертый, а ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ. Ну, перепутать двойку с пятеркой, когда смотришь вверх ногами, еще можно. Но не отличить семерки от четверки!.. Во-вторых, улица Жадановского совсем в другом районе, а у нас на Подоле улица ЖДАНОВА. И наконец НОМЕР ДОМА одиннадцатый, а КВАРТИРА сорок один, а не наоборот. Врач изобразил на лице строгость. Света убедилась в справедливости его слов, перечитав надпись, и с грустью подумала, что может и не выиграть лимонное пирожное. - А что, ты знаешь эту Софью Ставскую?
– полюбопытствовал невропатолог. - Нет-нет. И сны мне больше не снятся,- поспешно заверила его девочка. Доктор хмыкнул, вернулся за стол и сказал: - Ладно, Света, тогда до свидания. И пригласи следующего. Идя по коридору, девочка пыталась понять, что заставило ее солгать доктору насчет снов. И кто такие на самом деле эти Юра, Соня и все прочие, кого она уже и не помнила хорошенько.

СОН ТРЕТИЙ. Духов день

В гостиной было шумно и до того накурено, что сизые пелены едкого табачного дыма казались беспорядочно развешанными тюлевыми занавесками, которые лениво колыхали случайные слабенькие токи воздуха. Света с трудом протиснулась между сервантом и стулом, на котором развалился ковыряющийся в зубах дядя Слава, и подошла к отцу. - Па-ап... Папка! Пойдем домой. Отец внимательно посмотрел на нее и громко сказал дяде Яше: - Рыжий! Ты мою доцю видел? Дядя Яша оборвал разглагольствования на тему оставшейся в нежно-голубом прошлом школьной жизни и заверил папу: - Да видел, видел, конечно, видел. Ты еще вчера нас знакомил... Слушай, Жора, какая она у тебя большая! Черт подери, одиннадцать лет! Это у нас уже такие дети! Вот время-то летит... - Ага, летит. А между прочим у меня из класса, из пацанов то есть, у первого ребенок родился,- похвастался отец. - Как так у первого? Мы же первого у Алика с Нелькой обмывали!
– возразил дядя Яша и хлопнул ладонью по столу, от чего его рюмка опрокинулась, обильно полив водкой объедки в тарелке.- Нелька, конечно, женщина, но все же Алик первый стал отцом. - Нет, я,- не сдался папа и позвал, перекрывая всеобщий галдеж и перегнувшись через стол: - Нель! Неля! Это у вас с Алькой раньше ребенок родился или у меня? Света не расслышала, что ответила тетя Неля. Отец во всяком случае остался недоволен, потому что побагровел и принялся выкрикивать имя дяди Алика. Свете это надоело. Она дернула его за рукав пиджака и повторила: - Папка, ну пошли! Вечером "Кабачок "Тринадцать стульев" будет. Я хочу пани Монику посмотреть. Отец опустился на стул, нежно взял ее за затылок, прижавшись вспотевшим лбом к ее лбу дохнул ароматом "Столичной" и прошептал: - Светка, а, Светка! Ну какая же ты настырная! Вся в меня. Слушай сюда, доця. Пятнадцать лет, понимаешь ты: ПЯТНАДЦАТЬ! Ты когда-нибудь тоже будешь вот так сидеть вместе с однокашниками, когда станешь взрослой тетей. И тебе будет очень неприятно, когда ТВОИ дети будут тянуть тебя домой за штаны... То есть тьфу, за юбку! Я уже что-то заговариваюсь... Отец наморщил лоб и замотал головой. - А мне скучно!
– настаивала Света.- Пошли. И вдруг там будет сегодня еще и пан Цыпа! - Бр-р-р, не порти мне настроение! Не порти. Все,- папа замахал руками.- Я тебя больше никогда, ни-ког-да вот не буду брать на наши рандеву, договорились? А сейчас пожалуйста, Светка! Светик, а? Ну пойди, посиди где-нибудь. Почитай там или я не знаю что. Займись в общем. Мы только вот допьем, дольем,- он посмотрел на опрокинутую рюмку дяди Яши, саркастически хмыкнул и докончил: - Примем кофе с тортиком и пойдем на улицу. А, Светик? Хошь тортика? - Ладно уж,- уступила девочка. - Вот и хорошо! Вот и молодец!
– обрадовался папа.- Эй, Рит! Тетя Рита поставила на стол стопку грязных тарелок, вытерла руки передником и подошла к ним. - Ри-ит, отведи мою куда-нибудь, где не курят, а то здесь не продыхнуть, ей-богу. Ладно?
– попросил отец и не удержался от вопроса, который задавал всем подряд: - А какая у меня уже девчонка вымахала, видела? - Еще вчера видела,- подтвердила тетя Рита, и придерживая Свету за плечи (спасибо, за ручку не взяла, словно маленькую! А то противный дядя Слава так сегодня и сделал) выпроводила из комнаты. В коридоре Аня с Петей игрались самолетиками. Тетя Рита позвала своего старшего сына Ростика и поручила Свету его заботам. Мальчик отвел ее в свою комнату, молча вытащил пачку старых "Пионеров" и немедленно ушел. Кажется, они вместе с сыном тети Ларисы что-то затевали, а потому Ростику было не до девчонки. Впрочем, Света не обиделась. В журнале она нашла "Маленькую Бабу Ягу" Отфрида Пройслера и вспомнила, что когда-то выпрашивала у Ирки Войтенко (с которой до сих пор дружила несмотря на то, что училась уже в другой школе) эту сказку. Однако Иркины родители строго-настрого запретили ей выносить журналы и книжки из дома, даже ради лучшей подруги (очевидно, основываясь на собственном опыте: тетя Лида, Иркина мама, постоянно воровала литературу в библиотеках. Например, какую-то "Консуэллу" она стащила трижды, "Лунный камень" стибрила четырежды, а "Там, за рекой, Аргентина" - дважды. Так сказала Ирка). Теперь Света радовалась столь неожиданно представившейся возможности. Однако радость ее вскоре была омрачена: в стопке "Пионера" не хватало первых двух номеров. Девочка решила разыскать их в книжном шкафу. Разумеется, рыться в чужих вещах некрасиво, но ей очень не хотелось возвращаться в прокуренную гостиную. Кроме того, Ростик ведь бросил ее несмотря на просьбу тети Риты... Недостающие журналы лежали на нижней полке шкафа поверх большой старой фотографии, наклеенной на красивый картонный подрамник. Света решила, что это групповая фотография класса, где учились и тетя Рита, и ее папа, и все собравшиеся здесь дяди и тети. У них дома была точно такая же, и когда Света была совсем еще крошкой, мама давала ей рассматривать фото, когда кормила. Свете ужасно нравилась блестящая глянцевая поверхность фотографии и фигурка скачущего на коне Богдана Хмельницкого (о чем свидетельствовала дырка на месте головы славного гетмана, немилосердно расковырянная маленьким пальчиком). И отложив журнал девочка вытянула фото. Это действительно была выпускная фотография, но (увы!) совершенно другого класса. Очевидно, того, в котором учился муж тети Риты. А вот и он в правом верхнем углу. Острецов Игорь. Какой молоденький! Совсем еще мальчишка, пытающийся изобразить перед объективом СЕРЬЕЗНОГО МУЖЧИНУ. Это сейчас он серьезный, а тогда - одна видимость. Света примостилась на уголке дивана и принялась рассматривать десятиклассников, выпущенных в шестидесятом году Киевской средней школой номер два. ...Какой, однако, маленький номер! У них на Подоле есть сотая школа и даже сто двадцать четвертая, а тут вдруг вторая. Интересно, где она находится? - На Куреневке,- подсказал кто-то из-за спины. Света обернулась так резко, что лежавшие рядом журналы съехали на пол. Но за спиной был только висевший на стене ворсистый ковер с узором "под Азию". Из-под закрытой двери тянуло табачным дымом. В гостиной время от времени раздавались взрывы хохота: дядя Саша рассказывал анекдоты. На кухне тетя Рита и дядя Игорь гремели посудой. В коридоре Петя с Аней сосредоточенно гудели, изображая "кукурузник". Кроме Светы в комнате никого не было. Девочка взяла фотографию на этот раз недоверчиво, но так как ничего сверхъестественного не произошло, она возобновила изучение причесок школьниц начала шестидесятых годов, платьев и украшений учительниц, не забывая вскользь рассматривать также мальчиков. Так она дошла до нижнего ряда. Второй слева там была некая Россошинская Галина. И Света долго вглядывалась в ее миловидное овальное личико, удивительно удачно вписавшееся в овал фотографии. Эта Галина ухитрилась заплести косы с пышными бантами, отчего казалась не выпускницей школы, а первоклашкой. Свете стало смешно. Мальчики все до единого из кожи вон лезли, лишь бы выглядеть посолидней (у троих был абсолютно одинаковый галстук, смотревшийся совершенно нелепо. Очевидно, мальчики передавали его друг другу наподобие эстафетной палочки), то по крайней мере половина девочек одевалась и причесывалась так, чтобы сбросить со счета хотя бы годик-другой. Хотя другая половина ни в чем не уступала мальчикам. Нет, насчет мальчиков Света ошиблась. Рядом с Россошинской Галиной, прямо над изображением Верховного Совета помещен был фотопортрет юноши, который ни за что не смог бы выглядеть взрослым, даже если бы очень постарался. Никакого галстука, даже пиджака он не одел. Обыкновенная рубашка, застегнутая до последней пуговки, над воротничком - лицо с пухлыми губами и безвольным подбородком. Мягкие волосы расчесаны кое-как, в светлых глазах застыло совершенно детское выражение. Казалось, он ПРИВЫК быть маленьким и подчиняться всем и каждому. Интересно, кто это такой? "Петриченко Юрий," - прочитала Света. Где-то в подсознании медленно созрел и начал разрастаться непонятный болезненный интерес к этому Петриченко Юрию, чья фотография КАК БЫ АБСОЛЮТНО СПРАВЕДЛИВО была помещена в ПОСЛЕДНЕМ ряду между фотографиями двух девушек. И вся фотография словно начала ВТОРИЧНО ПРОЯВЛЯТЬСЯ: лица ВСЕХ изображенных вдруг сделались рельефными, ВЫШЛИ из плоскости бумаги и ожили... да, неожиданно УЗНАННОЕ лицо! Это же... Кто? ОН!!! Запах табачного дыма исчез, развеялся. Все ВНЕШНИЕ звуки, доносившиеся в комнату, постепенно смолкли (только ЖУРЧАНИЕ ВОДЫ В КРАНЕ сделалось необычайно громким). Свет люстры под потолком померк, и девочку окутала кромешная тьма...

* * *

...Поток, впадавший в озеро шагах в двадцати справа, громко журчал. Однако звук этот не радовал сердце, не веселил душу и не дарил надежду, ибо не был похож на бойкий говорок весеннего ручейка, переплетающийся с частой дробью капели. Словно тысячи, нет, десятки, сотни тысяч людей безмолвно плакали, и их слезы соединяясь в тоненькую струйку змеились по плотно утоптанной земле и вливались в озеро. В Озеро Непролитых Слез. Юра окунул руку в черную воду. Тяжелые как ртуть капли сорвались с мокрых пальцев, по поверхности пошли кольца ряби. Когда она вновь сделалась зеркально-невозмутимой, юноша увидел как бы на небольшой глубине свое отражение. Совершенно детское лицо с пухлыми губами, безвольным подбородком и светло-серыми глазами. Юра взъерошил и без того растрепанные мягкие волосы, грустно усмехнулся и прошептал: - Что она нашла во мне? Ума не приложу. ОТРАЖЕННЫЙ юноша как будто лежал навзничь и устремив взгляд мимо головы оригинала рассматривал далекий черный потолок, покрытый похожими на маленькие кусочки мочалки корни трав. И прислушивался к недавно родившемуся в груди странному ощущению. ...Это больше всего напоминало невесомый мыльный пузырь, плывущий высоко над полом кухни. Тончайшую ярко-радужную сферу, гонимую к потолку горячим воздухом, поднимающимся над раскаленной газовой плитой, где кипят кастрюли и ведра. Юра совсем еще маленький. Мама стирает белье в оцинкованном корыте. Она свернула трубочкой какую-то бумажку, обмакнула ее кончик прямо в мыльную воду и выдула большой пузырь на радость сыну. За дверью кухни ругается тетя Клава, потому что из-за маминого корыта ни пройти, ни проехать, а у нее между прочим суп. Но Юра и мама смотрят друг на друга с видом заговорщиков и продолжают следить за парением пузыря. Мальчик тихо и радостно смеется. Мать улыбается. Вокруг ее губ и на щеках залегли ранние морщинки. Пузырь лопнул. Мыло попало в глаза. Щиплет... ...Что это? Слезы? Ему иногда хотелось плакать, особенно СНАЧАЛА. И он плакал. Но слез не было. НАСТОЯЩИХ слез. Соня рассказала однажды, что так как В ЭТОМ МЕСТЕ плакать попросту невозможно, все НЕПРОЛИТЫЕ СЛЕЗЫ собираются в озеро, лежащее сейчас перед юношей. Юра так и не понял, сама ли девушка придумала такое или кто-нибудь рассказал ей это. Или такова ЧИСТАЯ КАК СЛЕЗА правда... Но даже если ЕГО непролитые слезы и присоединялись несколько раз к многочисленным РУЧЕЙКАМ ТОСКИ И ПЕЧАЛИ, сейчас их не было. Сейчас в груди надулся невесомый РАДУЖНЫЙ ПУЗЫРЬ, который стремился к земляному потолку и увлекал его вслед за собой. - Сегодня Духов день. Юноша сел и оглянулся. Взволнованная Соня стояла у него в ногах. Платье, спадавшее до самого черного пола свободными складками, стало еще более ЗАМЕТНЫМ. Теперь прекрасные линии ее тела просматривались через все еще достаточно тонкую одежду как сквозь молочно-белую пелену тумана, благодаря чему Юра воспринимал уже девушку без прежнего чувства ВНУТРЕННЕГО ОТТОРЖЕНИЯ. - Сегодня Духов день,- повторила Соня. - Ну и что? Юра искренне удивлялся, почему девушка так взволнована каким-то там Духовым днем. ЗДЕСЬ не было ни Нового Года, ни Восьмого Марта, ни Первомая, ни Дня Победы, ни Октябрьских, ни Пятого Декабря - никаких привычных ЗЕМНЫХ праздников. Вообще никаких ДНЕЙ. Ни даже малейшей зацепки для отсчета. Сплошная беспросветная ТЯНУЧКА ИЗ ЧЕРНОГО КАК ПОДГОРЕВШИЙ СИРОП ВРЕМЕНИ. - Это ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ день,- объяснила Соня.- Окончание поминовения умерших. И нам можно НАВЕРХ. Радужный пузырь в груди с треском лопнул. Юноша нелепо подскочил и тут же вновь шлепнулся на утоптанный глиняный пол. Впрочем, СРАЗУ ли? Кажется, на мгновение он все же завис... Теперь в груди росла уже ЦЕЛАЯ ГРОЗДЬ мыльных шаров. Легчайшая пена, которая обволакивала и согревала измученное сердце. - Что ж ты сразу не сказала!
– Юра попробовал сделать вид, что рассердился, но будучи не в силах притворяться весело и беззаботно расхохотался, вскочил и бросился к девушке. Точно! Он так и летел над черным полом, невесомый, словно пушинка. - Как здорово!
– восхищался юноша. Соня поймала его на лету, порывисто обняла, сказала: - Глупенький, ты и сам мог бы догадаться,- и показала на его свечку. Юра не поверил своим глазам: мертвый огонек ОЖИЛ и мерно подрагивал. Подчинить себе язычок пламени могли лишь души, СИЛЬНЫЕ в смысле ВНУТРЕННЕГО СОВЕРШЕНСТВА. Сонин дедушка мог например заставить трепетать ЦЕЛЫЕ ПОЛЯ огоньков. Пламя Мишиной свечки дрожало, когда он пел что-нибудь собственного сочинения. До этого момента у Юры ничего подобного ни разу не выходило. Однако когда он попытался заставить огонек разгореться посильнее, ничего не получилось: крошечный язычок пламени остался равнодушным к его усилиям и трепетал в каком-то загадочном, явно не зависящем от желаний Юры ритме. - Нет, ты пока еще слаб, так что не старайся,- мягко сказала Соня.- Свеча ожила, потому что тебя вспоминают НАВЕРХУ... Она деликатно замолчала, но юноша понял: Соня конечно имела в виду его маму. И еще он вспомнил одну из присказок бабушки Мани: "Жена найдет себе другого, а мать сыночка - никогда". Кому же и вспоминать как не маме! И "другого себе не нашла, как отец на фронте погиб, и младшенького потеряла..." Юре показалось, что протекающий рядом РУЧЕЕК ПЕЧАЛИ на несколько секунд зажурчал громче и тоскливей. - Ты можешь пойти НАВЕРХ хоть сейчас и бродить там до первых петухов,утешила его девушка. ГРОЗДЬ МЫЛЬНЫХ ПУЗЫРЕЙ в груди сверкнула, точно на нее упал прорезавший подземный мрак солнечный лучик. Соня тихо продолжала: - Ты счастливей меня. Тебя хоть есть кому вспомнить. А меня вот... некому... Действительно, свечка горела в ее ладони как всегда непоколебимо ровно. Однако девушка не поддалась печали, бойко тряхнула черными как ночь кудрями и сказала5 - И кроме твоей свечки разве ты не смотрел в озеро? Не видел, как мы гуляем по земле? Соня утверждала, что в глубине черного водяного зеркала можно видеть прошлое и будущее. Юра не наблюдал там ничего, кроме собственного отражения (Иными словами, САМОГО ЖАЛКОГО НАСТОЯЩЕГО) и считал это такой же сказкой, как историю о НЕПРОЛИТЫХ СЛЕЗАХ. - Ничего такого я не видел,- сказал он и задорно добавил: - И не понимаю, почему ты до сихпор ЗДЕСЬ, раз можно НАВЕРХ! Сказано это было абсолютно бездумно, хотя и безо всякого дурного умысла, конечно. ...Маленький Юра держит в кулачке кузнечика, за которым охотился минут пятнадцать. - Ма-а-а, а я поймал его! Смотри! Насекомое изо всех сил пытается высвободиться. Лапки щекочут кожу ладони и пальцев. Мальчик все крепче и крепче сжимает кулачок, чтобы драгоценная добыча не ускользнула. - Ну-ка покажи, покажи. Мать склоняется над Юрой. У нее такое лицо, точно она готовится увидеть АНГЛИЦКУЮ СТАЛЬНУЮ БЛОХУ, подкованную алмазными подковками на золотых гвоздиках. Мальчик торжествуя разжимает кулачок. Кузнечик мертв. Пытаясь удержать его Юра нечаянно переусердствовал... Юноше на мгновение показалось, что он перенесся на душистый луг, оставшийся в том делеком солнечном дне. Только теперь на ладони вместо неподвижного насекомого лежала РАЗДАВЛЕННАЯ СОНЯ. И его объял точно такой же смешанный с запоздалым раскаянием ужас, как в детстве. - Я не пойду без тебя,- сказала девушка каким-то ЧУЖИМ голосом, странно растягивая слова.- Я так... привязалась к тебе... Ты же знаешь. Он знал. Еще как знал, дурак! И как это его угораздило ляпнуть ТАКОЕ?! - И сейчас не пойду... И В ПРОШЛЫЙ РАЗ не пошла. И тоже, между прочим, из-за тебя. Юра застыл с раскрытым ртом. С оправданиями, замершими на кончике языка. Интересно, что значит... - Что значит "в прошлый раз"? В ПРОШЛОМ ГОДУ, что ли? Соня отвернулась и медленно пошла прочь. КАК ТОГДА, при первой встрече. И он позвал девушку почти как тогда: - Эй, погоди! Куда ты? Соня неудержимо удалялась. - Сколько же времени я здесь? - Больше года. "Больше года!" - словно эхо откликнулось в груди. Больше года смерти, мрака, безрадостного и беспросветного. Кошмар... А она?! ОНА! Могла давно пойти НАВЕРХ, бросить его одного в гигантской черной могиле, имя которой - Бабий Яр. И не сделала этого. Осталась с ним, по самую макушку погрязшим в отчаяние. - Сноя, а... в прошлый раз... мне что, нельзя было ТУДА?
– спросил Юра как можно более непринужденно, чтобы хоть как-нибудь уклониться от неприятного оборота, который принял разговор. Девушка остановилась, обернулась и неловко и жалко улыбаясь проговорила: - Понимаешь... Мой дедушка... Я советовалась с ним, и он сказал, что тебе... ЛУЧШЕ НЕ НАДО. Можно, но не нужно, как говаривал один его друг. Да ты о нем слышал, это дядя Сема, который жил на Малой Васильковской рядом с синагогой. Так вот, дедушка боялся, что ты затоскуешь по земле и... покинешь нас. А так делать нельзя. Вот я и решила не говорить тебе... ТОГДА. "Покинешь НАС." Как же! Во взгляде Сони читалось нечто иное: "Бросишь МЕНЯ." А губы ее лгут, все время лгут, лгут, лгут... И сейчас она лжет, и тогда врала. Не о нем заботится - о себе. И боится проболтаться. Только ведь правда все равно наружу выйдет, как ее ни прячь. Вот почему она ни на миг не покидала его: стерегла, чтоб не сбежал! Так пес стережет любимую косточку... Словно гигантская рука, никому кроме него невидимая, размахнулась и отвесила Юре хороший подзатыльник. Юноша зашатался и упал. "Ты, кость мозговая! А ТЕПЕРЬ тебя зачем НАВЕРХ тянут? Ты ведь тосковал НА ЦЕЛЫЙ ГОД больше, чем в прошлый раз, НА ЦЕЛЫЙ ГОД СИЛЬНЕЕ хочешь назад..."

– ...Юра, Юрочка! Да что с тобой?! Озабоченное лицо девушки находилось прямо над его лицом, нежные алебастрово-прозрачные руки ласкали и баюкали, точно он и впрямь превратился в маленького мальчика. - Что с тобой? Эти губы отнюдь не лживые, нет. Они такие... такие... Юра потянулся к девушке, сплел пальцы у нее на затылке и дрожа привлек к себе. Их губы встретились. Поцелуй получился неуверенным и робким. Юра вообще впервые в жизни целовал ТАК. И немедленно испугался, что Соня не поймет, оттолкнет... Но ничего подобного не произошло. Наоборот, закрыв глаза и немного выпятив губы навстречу его губам девушка ждала, что же будет дальше. И он поцеловал Соню еще раз, потом еще, еще и еще, и с каждым разом все увереннее. ГРОЗДЬ МЫЛЬНЫХ ПУЗЫРЕЙ разбухла до невероятных размеров, вылезла из груди и вмиг обволокла девушку. И оба они взмыли над озером и поплыли в черном пространстве между глиняным полом и земляным потолком. Далеко внизу, у самой кромки воды, остались две свечи. Пламя одной из них вздрагивало и трепетало. - Соня, женись на мне...- юноша поперхнулся словами и, досадуя на глупейшую ошибку, поправил сам себя: - То есть выходи замуж. За меня, конечно. Милое лицо девушки просто расцвело, даже нос с горбинкой, прежде казавшийся некрасивым, словно бы похорошел; однако она немедленно задала простой и вполне резонный вопрос: - А что это значит, Юрочка? Будь они наверху, можно было бы сказать, что он СПУСТИЛСЯ С НЕБЕС НА ЗЕМЛЮ. Здесь состояние было тем же, если не считать одной маленькой подробности: НИКУДА НЕЛЬЗЯ БЫЛО СПУСТИТЬСЯ; НИЖЕ БЫЛО ПРОСТО НЕКУДА. Юноша слабо представлял, что же он подразумевает под ЖЕНИТЬБОЙ ЗДЕСЬ. НАВЕРХУ это понятно: быть на одной фамилии, жить в одной комнате, деньги иметь общие, каждый день ходить на работу, вечером приходить с работы и встречаться, вместе завтракать и ужинать, если работать во вторую или третью смену, или подрабатывать, то приходить ночью или утром... А здесь что, в самом деле?! - Вот ты сейчас растерялся, это написано у тебя на лице,- сказала Соня и принялась объяснять: - Мы же не люди, Юрочка, мы чистые ДУШИ, никакой ВНЕШНОСТЬЮ не прикрытые. На земле тело создает тело, оболочка - оболочку. Рождаются дети (Юре ПОКАЗАЛОСЬ, что он краснеет). Но душа не может породить душу! Может только найти другую, РОДСТВЕННУЮ ей и... например, вот так плавать рука об руку. И ЧУВСТВОВАТЬ, как это прекрасно. - Я как раз это и имел в виду,- запоздало объяснил Юра. - Глупенький ты мой, но это же не значит ЖЕНИТЬСЯ!
– девушка закружила его под потолком. Иногда они задевали макушками корешки трав, но те лишь странным образом ПРОШИВАЛИ их головы не оставляя ни малейшего следа ощущений. - Кажется, ты хотел НАВЕРХ? Летим же! Соня резко взмыла, увлекая за собой юношу. Тот поспешно зажмурился. Исчезло все: Озеро Непролитых Слез, малюсенькие искорки их свечек и целые поля мертвых огоньков Бабьего Яра. Когда же он вновь открыл глаза, давно умолкшее сердце один-единственный раз гулко стукнуло в груди. Под ногами проносились утопающие в зелени дворики, узенькие переулки и абсолютно безлюдные широкие улицы, купающиеся в безжизненном свете полной луны. Юра не различал запахов, но все его существо было словно ПЕРЕПОЛНЕНО ароматами цветущих вишневых и абрикосовых деревьев. Его фигура и фигурка девушки излучали бледно-голубой, напоминающий лунное сияние свет. И когда Соня попала между ним и светилом ночи, ее почти прозрачное платье вспыхивало так, что она казалась окутанной роем крошечных светлячков. - И как ты находишь землю после годичного отсутствия?
– поинтересовалась девушка, ласково глядя ему в глаза. Вместо ответа Юра крепко пожал ей обе руки сразу. А лунный свет все кружил их высоко над землей и увлекал вперед. И Соне не понадобилось долго гадать, КУДА же они летят. - Юра, Ю-ур, может, не надо?
– попыталась урезонить его девушка. Но было слишком поздно. Вот знакомый дворик с врытыми в землю покосившимися лавочками, неухоженными дикими клумбами и натянутыми между деревьями бельевыми веревками. Вот соседний дом СО ЗНАМЕНИТЫМ ЧЕРДАКОМ, столь обожаемым рисковыми подростками обоих полов за ТО, что происходит после игры в "бутылочку". А вот и ОСОБЕННЫЙ дом, и во всем этом доме ОСОБЕННОЕ - вон то окно со старенькой занавеской, сдвинутой в сторону, где несмотря на глубокую ночь горит свет... Не внимая никаким увещеваниям Сони юноша устремился к яркому прямоугольнику. Как глупая ночная бабочка... Ах, глупая! ГЛУПАЯ... На столе тускло горела старая лампа под латаным зеленым абажуром. На стуле спиной к окну сидела женщина. Казалось, ее словно бы согнутая невидимым грузом спина, сутулые от вечной усталости плечи - вся ее фигура НАПРАСНО молила о помощи. В кое-как схваченных узлом на затылке пепельных волосах белела незнакомая седая прядка. - Юра, прошу тебя в последний раз: ОПОМНИСЬ! Оттолкнув руку девушки, пытавшейся удержать его, он рванулся к безмолвной одинокой женщине, шепча на лету: - Мама, мама. Ма-ма-а... И тут же неожиданно для себя... ПРОСОЧИЛСЯ в комнату прямо сквозь стекло, деревянную раму, кирпичную стену, подоконник и остановился, НЕЛЕПО ПОШРУЗИВШИСЬ ПО ПОЯС В ПОЛ. Оказывается, вещи не были для него преградой, как при жизни! Они стали проницаемыми и на миг представились Юре состоящими из ВНЕШНЕ ТВЕРДОГО ДЫМА, который под действием неведомой силы принял строгие формы. Юноша испугался, что и его мать сделалась таким же ОБМАНЧИВЫМ ДЫМОМ. Только не это... - Ма-а-а-ма-а-а-а-а!!!
– в ужасе завопил Юра. Женщина не шевельнулась, а он, так недавно стремившийся к ней, наполнился странным ОТЧУЖДЕНИЕМ и начал медленно всплывать к потолку. На стене напротив окна висело треснувшее с краю зеркало, и вот, в левом нижнем углу появилось прозрачное голубое лицо, плечи, руки, грудь. Юра просвечивался КАК СОСУЛЬКА и СКВОЗЬ СВОЕ ОТРАЖЕНИЕ отчетливо видел оставшуюся за спиной стену с темным окном. Часть его физиономии, выражавшей растерянность и испуг одновременно, нелепо троилась в треснувшем крае. Так ЧТО же стало ДЫМОМ: ОН - или ВЕЩИ?! Спрятавшаяся незадолго перед тем за небольшую тучку луна выглянула вновь. Трещины в зеркале вспыхнули словно искры проскочившего между наэлектризованными шарами разряда. Сидящая медленно подняла голову. ИХ ВЗГЛЯДЫ ВСТРЕТИЛИСЬ В ЗЕРКАЛЕ. - Ма-а-а...- Юра поперхнулся. Дрожащая женщина с перекошенным ртом, спотыкаясь, брела к черному зеркалу, в котором мерцало обманчивое отражение ее мертвого сына. - Мама, я не там, я здесь! У тебя за спиной!!!
– крикнул отчаявшийся юноша. Женщина вцепилась в края зеркала так, что побелели суставы ее огрубевших от непрерывной тяжелой работы пальцев и припала лицом к холодному лживому стеклу. Она хотела лишь одного: вжаться, вдавиться туда, где ее сыночек. Туда, туда... ТУДА. И Юра неожиданно понял, что мать НЕ СЛЫШИТ И НЕ УСЛЫШИТ его, что ДЫМ - это ОН, а не вещи, что рванись он сейчас к дорогому человеку - и ПРОЙДЕТ СКВОЗЬ НЕЕ, сквозь зеркало, стены и фанерные перегородки, через коридор в комнату этой потаскухи Верки Шейкиной и дальше, дальше и дальше... Но Юра не бросился к маме и не остался на месте. Кто-то схватил его за ноги и изо всех сил дернул вниз. У юноши потемнело в глазах, когда его голова ПРОШИВАЛА пол. Затем он увидел перед собой разгневанную Соню. Девушка тяжело дышала и смотрела на него с отвращением. - Ты... ты... ах ты дрянь! ДР-РЯНЬ!!! Да как ты посмел только?! Соня тряслась от негодования так, что ее лицо и руки на некоторое время сделались размытыми, точно кадры на экране, демонстрируемые плохо настроенным кинопроектором. - Ты что, хочешь, чтоб она сейчас умерла от разрыва сердца? Чтоб перенеслась К НАМ, ВНИЗ? Ты этого хочешь?! Отвечай!!! Никогда еще Юра не видел девушку ТАКОЙ. А что он мог сказать в свое оправдание! Говорить-то было НЕЧЕГО... И вконец растерявшись от полученной свободы (когда нельзя делать как раз то, чего хочется больше всего), от нахлынувших чувств (когда нельзя даже мечтать о том, что не идет из головы) и от полученной взбучки (которую устроила та, что постепенно становилась незаменимой) юноша бесслезно, безнадежно и чрезвычайно тоскливо заныл. Тут же в каком-то незнакомом дворике из конуры вылезла гремя цепью лохматая дворняга и задрав длинную морду к огромной луне протяжно завыла. Ей ответила другая, потом третья, четвертая... Скоро собаки всей округи, сколько их было, пробудившись от чуткой собачьей дремы жаловались друг другу на свою собачью жизнь. - Ну ты и устроил. Нельзя тебя еще НАВЕРХ пускать, прав дедушка. Они парили в ветвях высокого тополя. Юра тупо рассматривал через свои прозрачные руки брошенное воронье гнездо и пытался понять, почему платье у девушки просвечивается, а сама она почти нормальная, только ПРИЗРАЧНО-ГОЛУБАЯ. Соня выговаривала ему теперь почти беззлобно: - В общем так. Никогда больше (слышишь? НИ-КОГ-ДА!) не появляйся у матери, если не желаешь причинить непоправимое зло ей, которая столько для тебя сделала. И вообще обходи ЖИВЫХ десятой дорогой. Разумеется, ТЕБЕ они НИЧЕГО не сделают, а вот ТЫ им... Собаки тебя почуяли и вон как разошлись. Но в смысле впечатлительности животные гораздо ГРУБЕЕ человека. Да что говорить, ты сам можешь отлично представить все ПОСЛЕДСТВИЯ твоей неосторожности. Так что выбирай: дибо мы сейчас же спустимся ОБРАТНО, либо летим ТУДА, где нам можно. Несмотря на охватившее его внутреннее безразличие ВНИЗ очень не хотелось. - А ГДЕ можно?
– робко спросил Юра. Соня облегченно вздохнула, и юноша запоздало сообразил, что она готова была лишиться прогулки по земле ради немедленного возвращения с ним в Бабий Яр. Он с благодарностью посмотрел на девушку и виновато вымолвил: - Я... больше не буду. Соня улыбнулась, но сказала вполне серьезно: - Запомни: мертвецам полагается быть среди мертвых. Так что если не раздумал, летим на кладбище. Это самое подходящее для нас место. - А это далеко? Взгляд Сони сделался удивленным. - Как! Ты жил на Куреневке и не знаешь, где кладбище? Юра растерянно пожал плечами. - А где твою бабушку хоронили? - Она обратно в село уехала, еще когда моя сестра школу заканчивала,ответил юноша и непонятно почему почувствовал себя виноватым за переезд бабушки Мани и за незнание местонахождения кладбища. Соня ненадолго задумалась, но вдруг схватила его за руку и помчала вперед с такой скоростью, что деревья, фонарные столбы и дома так и замелькали у них под ногами. Юра не успел даже удивиться, как они миновали безмолвный Птичий рынок, пересекли слияние улиц Фрунзе и Вышгородской и заскользили над маленькими огородиками, оставляя по левую руку убогие частные домишки, а по правую автомагистраль, железнодорожный мост и насыпь с рельсами. - Вот никогда бы не подумал, что это здесь,- прошептал юноша, когда проскочив через открытую калитку в обыкновенном дощатом заборе они оказались на посыпанной гравием небольшой площадке перед кладбищенской конторой.- Тут ведь и школа моя недалеко, и на базар сколько раз бегал... Странно все это. Впереди на пригорке смутно серели ровные ряды могил. - Так и живут люди,- задумчиво сказала Соня.- Рождаются, ходят по земле непонятно для чего - и боятся заглянуть В КОНЕЦ. Просто БОЯТСЯ, потому что там неизменно мерещится маленький холмик. Думать об этом крайне неприятно, вот они и НЕ ДУМАЮТ. Не думают себе, не думают, а там глядишь - начинают строить НА КОСТЯХ БАБЬЕГО ЯРА. Юра потупился и обиженно засопел. - Ты не сердись,- уже ласково сказала девушка и обняла его за плечи.- Я, что ли, лучше других была в свое время? Просто надо же было о чем-то размышлять сидя на берегу озера, а какие только мысли тогда в голову не лезут! - Да уж,- несмело согласился юноша. Соня мило улыбнулась. И началась самая СТРАННАЯ экскурсия из всех, какие Юра мог вспомнить. Неутомимая Соня таскала его взад и вперед по кладбищу, непрерывно останавливалась и находила пусть два-три слова, зато о каждом похороненном здесь. Однако юноше больше всего запомнилось самое начало их вояжа, когда зависнув над небольшим ухоженным цветником Соня указала на небольшую фотографию симпатичной девушки и печально произнесла: - Зина Савенко. Отец напился вдребезги, изнасиловал ее и зарубил топором. Она ДО СИХ ПОР очень несчастна. Может, когда от родного человека, это похуже МОЕГО и ТВОЕГО, не знаю. Фотография на эмалевом овале размещалась в закругленной верхней части высокого серого памятника, увенчанного небольшим крестиком. Ее как бы поддерживала выгнутая дугой надпись: "Единственная дочь". Ниже после имени и дат стояло:

"Трагически погибла на восемнадцатом году жизни. Прости меня, доченька, родная моя голубка, что не смогла тебя спасти от зверя отца."

На обратной стороне была еще одна надпись:

"Закатилось навеки мое ясное солнышко."

– Ее мама ВСЮ СЕБЯ вложила в памятник. Это и правда единственное, что ей осталось,- заметила Соня. Юра запомнил кое-что о своем тезке, четырехлетнем Юрочке Мойсеенко, чью могилку венчал крытый серебрянкой стальной крест. Как-то сразу врезалась в память фотография миленького маленького мальчика в капоре, имя "Акимцев Сашенька" и эпитафия:

"Ребенок для родных не умирает, он вместе с ними жить перестает."

Когда они проплывали над почти сравнявшейся с землей могилой человека, о котором крохотная табличка на низеньком, почти ушедшем в землю кресте сообщала лишь, что он

ПАЗЮРА

(по поводу чего Соня заметила: "Вот это просто и со вкусом! Как "Люсьен" и "Эстер" в романе"), юноша был уже невыразимо подавлен громадным количеством разнообразнейших трагических судеб, которые, как оказалось, десятилетиями копились на клочке земли, зажатом между самыми заурядными дорогами, садами и огородами... и были совершенно ему неизвестны. Более того - НЕПОДОЗРЕВАЕМЫ. Но дальше дело пошло значительно хуже. Соня повернула в гору и повлекла его на еврейские участки. В глазах зарябило от непривычных надписей на идиш, да и могилки по большей части смахивали на маленькие крепости: бетонные и нешлифованные базальтовые прямоугольники на земле вместо цветников, на маленьком основательном памятнике (очень напоминавшем то ли нелепый сугробик засохшего по нерадивости строителей раствора, то ли башенку броневика) - крошечное "ласточкино гнездо" с горсткой земли и двумя-тремя цветочками. Впрочем, Юра быстро понял причину столь странной тяжелой архитектуры: более "человеческие" памятники почти без исключения оказались в плачевном состоянии, тогда как с "маленькой крепости" не удалось бы сбить ни табличку, ни фотографию (которой там не было), ни разворотить цветник. Разве что краской облить можно было "башню броневика", плюнуть или справить на нее нужду, зато против лома или кувалды она бы в любом случае выстояла. Но вот когда Юра готов был ПРОВАЛИТЬСЯ СКВОЗЬ ЗЕМЛЮ, так это перед грубо оштукатуренным домиком, за зарешетченным окошком которого (точно в тюрьме) покоился некто Винницкий В. Я., живший с 1883 по 1956 годы. И все потому, что одну из стенок "мазанки" изуродовала кривая неграмотная надпись, сделанная масляной краской и увенчанная шестиконечной звездой:

МОЙША САРА И РАХИЛЬ УБЕРАЙСЯ В ИЗРАИЛЬ

– С-св-волочи. С-скоты. Г-гады. Уб-блюдки. Юноше показалось на миг, что сегодня ДЕНЬ ОТКРЫТИЯ НОВОЙ СОНИ: если около своего дома он впервые наблюдал ее гнев, то сейчас впервые слышал, как она ругалась. Точно тяжелые камни, слова срывались с ее губ и грузно падали ПРЯМО НА СЕРДЦЕ ЮРЫ. И в его помутившемся от стыда неизвестно за кого и за что рассудке возникла дикая мысль: жаль, что он... НЕ ТАКОЙ ЖЕ, как Соня. Белая неровная стена склепа с проклятой надписью словно бы встала между ними, хоть и оставалась на месте. И он сказал то, что ВДРУГ ПОСЧИТАЛ ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ сказать, что просто НЕЛЬЗЯ БЫЛО НЕ СКАЗАТЬ: - Соня, ты... извини меня... ЗА ЭТО. Конечно, нелепо было просить прощения за то, чего не совершал. - При чем здесь ты!
– с болью в голосе воскликнула девушка даже не обернувшись. Ее светящиеся руки двигались вдоль букв, как будто желая стереть их. - Ты не такой. И вообще У НАС ведь нет национальностей. Выручил их рев баяна. Юре и прежде чудилась тихая музыка и голоса, однако он не решался просить девушку прервать "экскурсию". Теперь же Соня сама обрадовалась возможности отвлечься от оскверненной могилы и сказала довольно бодро: - А, все равно туполобые подонки были, есть и будут. Нечего думать о них хотя бы в Духов день. Пошли к своим. И плавно заскользила под гору между памятниками-броневиками и каменными "деревьями" с полированными сучьями. Юноша поспешил следом. Справа показался военный участок со стандартными надгробьями "от исполкома". Немного повыше братских могил, похожих на траншеи с каменными блиндажиками, у самой дороги возвышалась плита полированного красного гранита, воздвигнутая (как гласила надпись) мамой в честь "единственного чада Величковского Федора Федоровича, двадцатичетырехлетнего моряка", "трагически погибшего в Севастополе". И тут же, прямо на цветнике (что, впрочем, нисколько не вредило красивым ухоженным цветочкам) расположидась компания старых знакомых. Прозрачный босой Чубик в простреленной тельняшке оперся подбородком на шикарный баян и сидел, меланхолически глядя вдаль. Иногда он начинал дремать; тогда руки его опускались, мех инструмента разъезжался в стороны, и баян дико взревывал. Под правой рукой Чубика находился стакан прозрачной жидкости, накрытый куском хлеба с солью, горсть конфет "Старт", пара сморщенных яблок и полпачки галетного печенья. Напротив матроса сидела задумчивая Мышка. Миша вытянулся на земле, положив голову на колени девицы. Именно он выглядел наиболее необычно: НЕПРОЗРАЧНЫЙ, как Соня, вместо больничной пижамы - расстегнутая до солнечного сплетения белая рубаха и умопомрачительного покроя белые брюки, легкие парусиновые туфли сменили стоптанные тапочки. И тело его было не голубым, а скорее БЕЛО-ГОЛУБЫМ. Однако самое странное заключалось совсем в другом. Гитарист развлекал компанию не едкими куплетами о ненавистной ему кукурузе, не "Окурочком", с которого не сводили глаз "жену задушивший Копалин" и "печальный один педераст", не "Гаремом, где нежится султан" и не историей об изменщике и "подлом нахале", облаченном в "самый модный сюртук", которому обманутая врачиха вырвала в отместку "четыре здоровые зуба" вместо одного больного. И даже не печальной балладой о Маруське "з енституту", которая вонзила себе в грудь "шешнадцать столовых ножей", которую затем "в крематорий привезли", и чей "хладный труп" "за счет государства сожгли". Отнюдь. Шевеля парусиновыми туфлями в такт музыке, нежно перебирая струны Миша задушевно и тихо пел НЕЧТО СОВЕРШЕННО ЛИРИЧЕСКОЕ:

– В городе погасли фонари, а-а, На асфальте шелест шин. Милая, ты на меня смотри-и, а-а, А не на других муш-ши-ин, Милая, ты на меня смотри-и, а-а, А не на других муш-шин. Обрати вниманье на луну, а-а. Вот она среди ветвей. А в таком таинственном саду-у, а-а, Тянет трели со-ло-ве-ей. А в таком таинственном саду-у, а-а, Тянет трели со-ло-ве-ей.

Соню и Юру заметила раньше всех Мышка. Она подскочила, замахала руками и позвала: - Эге-гей, пусюнчик! Соня! Давай к нам! Взревел баян, и Чубик уставился на приближающуюся парочку совершенно пьяными посоловелыми глазами. Тут и Миша, чья голова соскользнула с колен девицы, перестал петь, гостеприимно повел рукой и предложил РАСПОЛАГАТЬСЯ и чувствовать себя КАК ДОМА. - А... разве можно сидеть?
– недоверчиво протянул Юра, вспоминая с содроганием, как он ТОРЧАЛ ИЗ ПОЛА за спиной у мамы. - Конечно можно. Ты просто ДУМАЙ о том, что сидишь, а не о том, что ПРОВАЛИВАЕШЬСЯ ВНИЗ. Впрочем, Соня уже опустилась на корточки возле Мышки. Последовав совету гитариста, Юра обнаружил, что сидеть действительно можно и устроился между девушкой и Чубиком, НАСЛАЖДАЯСЬ ОБРЕТЕННОЙ ПОД НОГАМИ ТВЕРДОЙ ПОЧВОЙ. Летать и проходить сквозь стены конечно ново и занятно, но... ЗЫБКО как-то. Матрос улыбнулся, хлопнул юношу по плечу, показал на стакан и рявкнул: - Пей!!! Юра растерялся и промямлил: - Я не пью... не пил то есть ни разу... В ЖИЗНИ,- потом сообразил, что взять в руки стакан ВООБЩЕ НЕВОЗМОЖНО и добавил: - И так нельзя. В ответ грянул дружный хохот. Кончики усов Чубика встопорщились и подрагивали. Мышка утирала СУХИЕ глаза уголком косынки. Полупрозрачная Мишина гитара странно резонировала, усиливая смех парня. - Ну ладно, ладно. Надо же когда-нибудь начинать,- сказал успокоившийся наконец гитарист.- Ты уже сидишь? Сидишь. Тебе плохо не посоветуют, верно? С водкой точно так, как и с этим. ПРЕДСТАВЬ, что нюхаешь, пьешь. Это здорово, честное слово. Последнюю фразу он пробормотал довольно невнятно, так что получилось: "Эт`здорово, чесслово." Чубик НАПОЛНИЛСЯ СИНЕВОЙ, отпустил взревевший баян, лихо подкрутил усы и крякнул. - А-а-а-ах, ШЕБ Я ТАК ЖИЛ! (Новый взрыв хохота.) Хорошая водочка! Он шепелявил сегодня так мягко, точно срывавшиеся с языка слова были пузырящейся газированной шипучкой. - Ты уже по макушку нализался,- пристыдила матроса девица. - НАЛИЛСЯ по макушку,- уточнил Чубик, клюнув носом.- И иду ко дну, как крейскр "Варяг". После этих слов матрос заиграл "Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает". - Я вижу, вы помирились,- осторожно сказала Соня, которая явно не одобряла поведение гуляк. Миша вопросительно взглянул на матроса. Тот прищурился, покачал головой и нехотя заговорил: - Н-ну, товарищ Сталин величайший вождь, кто бы что ни говорил... Гитарист ПОДАВИЛ ВЗДОХ. - ...но с другой стороны и Миша парень замечательный, и ше б я без него делал, не знаю. Инструмент он мне организовал просто превосходный,- Чубик погладил баян.- Эй, Миша, давай сбацаем ту, ше ты меня научил. РЫБАЧКУ СОНЮ. Матрос хитро посмотрел на девушку. Она вздохнула и отвернулась. Юра подвинулся поближе к ней и робко расправил плечи. - Не-а. Отказываюсь,- ответил гитарист. - Сал-лага ты все же,- с сожалением констатировал Чубик.- Хоть и замечательный парень, а салага. Не то ше вот Федя Величковский! (Величественный жест в сторону гранитного памятника, сопровождаемый ревом баяна.) Его и помянуть приходят как положено человеку, и выпить приносят. Ше тут скажешь за Федю? ЗЕМЛЯК-МОРЯК, одно слово! - Так он ведь в Киеве родился, в Севастополе погиб. А ты вроде как из Одессы,- заметила Мышка. - А, много вы за меня знаете!
– вспылил матрос.- Сирота я, вот. Сколько себя помню, по Крыму шатался. Севастополь, Одесса, Феодосия, Керчь, Новороссийск - везде был и все Черное море исходил. Яша Чубик ОТОВСЮДУ - И НИОТКУДА. И Федя земляк, потому ше я и с Севастополя; и в Киеве тоже был, за это я говорил когда-то, как меня с моря списали и в Днепровскую флотилию направили. Так и шлепнули меня ФРИЦЫ сухопутной крысой. - Почему сухопутной! Моряки и по рекам плавают,- решился вставить замечание Юра. Чубик смерял его презрительным взглядом и процедил: - Молчал бы, дважды сал-лага паршивая! Моряки не плавают, а ХОДЯТ, и не по рекам, а ПО МОРЮ. А речник - тьфу, а не моряк! Речник - все равно ше сухопутный. Мне партия сказала идти, я и пошел. Он насупился, уставился на стакан с водкой и стал тихонько наигрывать "Раскинулось море широко". - А где сам... хозяин?
– поинтересовался Юра, косясь на портрет Федора Величковского. - Мало ли! Думаешь, ему не хочется побродить по земле? Миша блаженствовал. Руки гитариста гладили струны так же бережно и любовно. как Мышкины ладони гладили его волосы. В глазах застыло совершенно отрешенное выражение. - А ничего, что вы его водку нюхаете?
– спросил Юра, остро ощутивший вдруг какую-то свою НЕУМЕСТНОСТЬ в этой компании. Юноше пришло в голову, что Миша и Мышка ЗАНЯТЫ ДРУГ ДРУГОМ, матрос совершенно пьян и потому не мешает им, Соня... еще туда-сюда, все же старая знакомая Чубика... но вот он лишний, как ни верти! - Федя не обидится,- уверенно сказала девица.- Какой водке убыток, если ее нюхают? Это как показать парню ножки ДО НЕЛЬЗЯ, а последняя сопливая шалава знает, что за показ денег не берут. И вообще Федя Величковский не куреневский жмот, как некоторые. Юра попытался сказать Мышке что-нибудь резкое (пусть знает, как обзываться жмотом!), но Чубик заорал: - Ах, Федя, Федя, тельняха-парень, душа-человек!
– и довольно мелодично пробасил: