Чтение онлайн

оставались на пальцах.

После обеда Рустам недовольно проворчал:

– Зачем ты связался с этим?

Он имел в виду офицера и бумажку, на которой Камил нацарапал несколько слов.

Камил только пожал плечами.

Ночью ребята вздрагивали, просыпались от выстрелов. Недалеко от интерната, по Абрамовскому

бульвару, проносились кавалеристы. Этот торопливый цокот и гулкие выстрелы напоминали о кишлаке.

Перед рассветом снились убитые, мутные, заискивающие глаза Джумабая и пожар.

Огромное пламя упорно лезло на Айкар. Синеватые полоски снега таяли, и вот уже горная речка

клокотала по кривой улочке кишлака.

Пожар снился часто.

Комиссия обходила интернат. Ей нравилось здание, восхищал сам факт, что в помещении женской

гимназии сейчас учатся сироты и дети бедняков.

Особенно радовался кругленький, розовощекий представитель в очках. Очки ему мешали. Он то и

дело их поправлял, сдвигал к переносице, чтобы лучше рассмотреть вещи, оставшиеся от благородных

девиц, вытаскивал из книжного шкафа толстые книги в золоченых переплетах, перелистывал, искал

картинки. Приходил в восторг, рассматривая репродукции знаменитых картин. Потом, спохватившись,

строго осуждал:

– Ай-яй-яй... Голые женщины... К чему вы держите эту грязь, товарищ директор?

Директор никогда не заглядывал в книги. Его заботило то, как накормить огромную ватагу, одеть,

обуть. Это был измотавшийся, усталый человек безо всякого опыта и малейших способностей к

хозяйствованию. Его, как он говорил, «бросили» на интернат, а он мечтает вернуться на

железнодорожную станцию, к своим вагонам.

Директор развел руками, смущенно покашлял в кулак, пообещал немедленно вышвырнуть «дрянь»

или сжечь ее.

За спиной директора выстроились преподаватели. Турки стояли будто на смотру: руки по швам.

Только русский с веселым видом изучал комиссию, с трудом сдерживая себя, чтоб не вмешаться.

Когда турок взглянул на Камила, тот понял его по-своему, ловко вынырнул из молчаливой толпы ребят

и проскочил между взрослыми.

8

– Дяденька!

Услышав неожиданно детский голос, член комиссии вздрогнул, на лету подхватил падающие очки и

отдал тяжелый том директору.

– Что тебе, мальчик?

Рядом с массивной фигурой гостя Камил выглядел совсем маленьким и худым.

– У нас нет учебников, карандашей. У нас нет рубашек. У нас очень холодно.

– Так, так, - бормотал член комиссии.

Разгорячившись, Камил продолжал:

– У нас должны быть только мусульмане. Учителями.

– Так, так.

Камил сжимал в кулачке бумажку.

– Ну-ка, мальчик, подай сюда.

Камил нерешительно протянул скомканный листок.

– Кто тебя научил, мальчик?

Камил молчал.

– Вот вы кого воспитываете?
– Гость нервно сложил бумажку пополам.
– Ну хорошо. Еще поговорим об

этом.

Несколько дней Камил ходил по интернату героем. У турецкого преподавателя он стал любимчиком.

Рустам неодобрительно косился на друга. А Камил приносил от турка книги восточных поэтов. Стихи

читали запоем, заучивали наизусть. До глубокой ночи шептали удивительные строки.

А по Абрамовскому бульвару по-прежнему проносились всадники. Двадцать третий год в Самарканде

был тревожным.

Однажды Камил пришел поздно. Рустам ни о чем не спрашивал, ждал, когда заговорит друг.

– Был у эфенди, - коротко сообщил Камил.

Он быстро нырнул под жесткое серое одеяльце, свернулся калачиком и сделал вид, что заснул.

Ребята глубоко дышали во сне, кто-то вскрикивал. Опять, вероятно, Мавлян. Его отца сожгли басмачи.

До сих пор Мавлян вздрагивает при легком треске вспыхнувшей спички, с испугом глядит на мутные

мигающие лампы.

– Эфенди говорит, что я храбрый...

– Ну и что же?

– Он просил ночью разнести записки, письма.

– Почему ночью?

– Не знаю, - признался Камил.

– Почему именно ты?

– Он говорит, что я маленький. Удобно при женщинах в дом заходить.

– Ты хотя бы одну записку читал?

– Нет.

Камил долго вертелся в жесткой постели, думал о странном поручении эфенди.

В интернате жизнь немного улучшилась. Появились книги и тетради. Пришло несколько молодых

преподавателей. Они носили поблекшие красноармейские гимнастерки, пропитанные степным воздухом

и дымом.

Один из них особенно удивлял неистощимой энергией. Он постоянно задавал вопросы, взмахивал

руками, удивленно восклицал:

– Смотрите! Темнота!

Сам он был загорелым до черноты. Так и пристало к нему это слово. Воспитанники за глаза стали

звать его: Карим-Темнота.

Обняв за худенькие плечи какого-нибудь паренька, Карим-Темнота присаживался на подоконник и

рассказывал о большом мире. Не все еще понимали, что за выстрелы гремят по ночам, кого водят

конвоиры по Абрамовскому бульвару.

– Вы будете хозяевами земли. У вас будет хорошая работа, много хлеба.

Он рассказывал о Самарканде. Не о том ярком, воспетом древними поэтами. Совсем о другом городе,

камни которого пропитаны кровью.

Оказывается, бульвар назван в честь генерал-губернатора, который жестоко наказывал бедняков. По

его приказу здесь их били, расстреливали.

Он рассказывал о хозяевах хлопкоочистительных, винных заводов, сахарных складов. В интернате

сахар выдавали очень редко. Даже невозможно было вспомнить его вкус.

– Заводчик, хозяин склада - это большой бай.

Политграмота нового учителя была предельно ясной.

– В кишлаке один бай, здесь их были сотни. У всех нужно отнять имущество и разделить поровну.

Отдать, одним словом, народу. Тогда будет счастливая жизнь.