Чтение онлайн

На берегу что-то произошло. К нам донеслось приглушенное расстоянием жиденькое «ура». На мачте баркаса, который грузила наша бригада, взвился красный флаг.

– Шабаш! – сказал Михеич и сел тощим задом в соль.

Я не заметил, откуда появился уже знакомый нам дядька в трусах и соломенной шляпе с оборванными полями. Он стоял и какое-то время молча на нас смотрел.

– Ага! – сказал он и побежал к берегу. Толстые ноги его не сгибались в коленях, а согнутые в локтях руки были прижаты к бокам.

На берегу уже собралась толпа. К причалу бежали с разных концов промысла. Качали дядю Петю. Остальных рабочих его бригады ловили на берегу.

Михеич сказал:

– Дай и я полетаю. – Он отбросил цигарку и встал. Брюки на нем казались пустыми. Он бежал к толпе и кричал: – Братцы, тут я!

К причалу спешил духовой оркестр. Последним бежал барабанщик. Из-за огромного барабана видны были только ноги и голова.

– Володька!

Я оглянулся. Над буртом соли красовалось Витькино лицо, наискось перечеркнутое бинтом.

– Как дела?

– Пока никак. Жди, – ответил я.

Я и Сашка скромно сидели на бортике бассейна и, упоенные делами своих рук, смотрели на берег. Там качали теперь всех подряд. Кого поймают, того и качали. Оркестр играл туш. От причала на моторе отошел баркас, и двое матросов ставили на носу парус. Эти пузатые кораблики ходили вдоль берега до самой Феодосии. Там в течение часа соль из их трюмов перегружалась в железнодорожные вагоны. Мы знали, что к концу пятилетки и на наших промыслах будет построен механизированный причал. Мы все знали о будущем нашего города.

Подошел дядя Петя. И с ним мужчина в полотняном костюме и толстый дядька в трусах и шляпе.

– Где правда? Где? – кричал он. Голос у него оказался неожиданно высоким, скандального тембра.

– Пойми, Зайцев, дело не в ребятах, – сказал мужчина в полотняном костюме. – Рывок новый сделали. Понимаешь, рывок...

Зайцев отстал шага на два и остановился, точно примериваясь боднуть.

– Ры-во-о-ок... Я тебе, Аникин, рвану. Попомни! Я на погрузку всех семерых приведу. Мало будет – бабу заставлю тачку толкать. Я тебе рвану-у!

Зайцев повернулся и побежал своей неуклюжей побежкой. Ходить спокойно он уже, наверно, не мог. Сашка сказал:

– Интересно, дома он тоже бегает?

– Спасибо, Аникин, за почин. И вам, ребята, спасибо.

– За что спасибо, Гаврила Спиридонович? Вроде не на тебя – на государство работаем.

– От имени государства и благодарю.

– Ну раз у тебя такие права есть – благодари, – сказал дядя Петя.

Мужчина в полотняном костюме засмеялся. Он ушел, а дядя Петя перевернул тачку дном вверх и стал выгружать из сумки редиску, лук, яйца, копченую тюльку.

– Для одного человека многовато, – шепотом сказал Сашка.

– Молчи, – также шепотом ответил я.

Рабочие дяди Петиной бригады тоже обедали. Почти у всех было молодое вино. Оно шипело и пенилось в граненых стаканах. Налив стаканы, рабочие поднимали их и говорили:

– За твое здоровье, Андреич!

Дядя Петя отвечал:

– Пейте на здоровье.

Сам он вина не пил, но мы знали: выпивку за порок не считал.

Мы сидели смирно, опустив руки между колен, и смотрели. Дядя Петя зачерпнул из бурта горсть соли и бросил ее между разложенных закусок. Теперь он тоже смотрел на нас. Очень трудно было выдержать его взгляд, но мы выдержали.

– Прошу к столу, ваши благородия, – сказал дядя Петя.

По-моему, не следовало сразу принимать приглашение. Сашка думал иначе. Я не успел глазом моргнуть, как он уже подсел к тачке. Мне ничего другого не оставалось, как тоже подсесть.

– Почему к экзамену не готовитесь? – спросил дядя Петя.

– Витька куда-то пропал. Полдня его ищем, – ответил я.

– Там ли ищете? В городе, слыхать, король какой-то появился. На балалайке, что ли, играет.

– На гавайской гитаре, – поправил Сашка.

– Что еще за гавайская? Такой не слыхал.

– Мы тоже не слышали. Собираемся.

– Выходит, десятку как раз ко времени заработали. А за помощь я от себя пятерку добавлю. Хватит небось?

– Мы, дядя Петя, не за деньги, так... – сказал я.

– За так и при коммунизме не будет, – ответил дядя Петя. Он очистил яйцо, посолил и откусил половину.

Сашка пожирал копченую тюльку, как будто только для этого сюда пришел. Я толкнул его. Сашка повернулся ко мне с открытым ртом, положил в него тюльку и принялся жевать. Я думал, челюсти его будут двигаться бесконечно. Но Сашка наконец прожевал тюльку и сказал:

– Дядя Петя, я не антисемит. Но скажите мне: почему в еврейских семьях родители мешают детям жить?

– Ты мне зачем этот вопрос задаешь?

– Как зачем? Это же кошмар. Не знаю, говорил ли вам Витька за училище? Я своим родителям сказал. Я сказал папе и маме, что мы лучшие из лучших. Других таких, как мы, нет и не может быть, Поэтому именно нас городской комсомол посылает в училище. И что же? Мой всеми уважаемый папа хватает ремень, а моя любимая мама держит меня за руки... Это же кошмар!

– Значит, один отец не справился?

Дядя Петя посолил надкусанную редиску.

– При чем тут – справился или не справился? Просто позор на весь город, – сказал я.

– Вон что. Учить меня пришли...

Дядя Петя откинулся назад, чтобы сразу видеть нас обоих. Сашка положил тюльку и вытер о штаны руки.

– При чем тут вы?

Наивный вопрос. Дядя Петя, конечно, не обратил на него внимания.

– Ты мне сказки про евреев не рассказывай. Видел? – Дядя Петя протянул к Сашке кулак. Сжатые пальцы были выбелены солью и покрыты глубокими трещинами. – Мне ремня не надо. И за руки никто держать не будет.

Дядя Петя все понял. В нашем положении самое лучшее было молчать. Но для этого надо было иметь хоть каплю здравого смысла. Сашка его не имел. Вместо того чтобы молчать, он закричал:

– Когда тебе плохо, когда твои собственные родители отравляют тебе жизнь, куда идти? К отцу друга, передовому человеку, стахановцу.

Ничего не поделаешь: наследственность. А может быть, Сашка кричал от страха? Решить это я не успел. Дядя Петя медленно поднимался, упираясь ладонями в колени. Сашка ничего не замечал. Наверное, все-таки от страха.