Чтение онлайн

– Ну, одпочивай, хлопче. Другую ручку завтра обстрижем – сказал орангутанг, и Виктор с мучительным усилием поднялся на ноги. «Господи, помоги – внутренне стонал он – дай мне сил выстоять эту муку». И будто кто-то невидимый подхватил его под руки и помог дойти до камеры. Добравшись до топчана, Уваров сразу же потерял сознание и провалился в спасительную тьму.

– Ты знаешь, Данила, англичане попали со мной впросак – рассказывал Деркач, попивая светлое чешское пиво. Они встречались в Карловых Варах, в жаркий весенний день. Буйство красок и звонкие голоса птиц поднимали настроение.

– Когда я стал описывать свою работу в 90–91 годах в посольстве, то из моей писанины посыпались такие уничтожающие Горбачева факты, что даже они впали в недоумение – как их переврать? А мое дело сторона – я написал, а вы переделывайте. Поэтому работа у нас немного затормозилась.

– А что их так смутило?

– То, что посольство в полном составе не хотело голосовать за Горби. Помнишь, первое голосование – тогда все за Ельцина отдали голоса. Все уже поняли, что Миша подонок. Никакой поддержки советского народа ему на самом деле не было. А нужно, чтобы в книге стремление к горбачевскому обновлению охватило весь народ.

– Понятно. Что ж продолжай. Санкция на издание пасквиля о конце восьмидесятых от Центра получена. Теперь скажи, как живешь, что там с Софьей?

– Живу в Праге, снимаю квартирку. Зарабатываю скромно, но мне вместе с предательской пенсией хватает. Контакт со мной поддерживает в основном Даски. Он довольно деликатный человек, общаться с ним можно. С Софьей продолжаем создание «черных бригад» в русском интернете. Я их так называю. Она сейчас ко мне относится по – дружески, даже с симпатией. Кое-кого из других ее сотрудников я узнал, все работают на «Свободе». Вот где настоящий змеюшник! Общая постановка задач мне тоже ясна – подготовка в России «гражданского общества», которое сотрет с лица земли все русское. После этого возьмет власть и поставит в Москве американский флаг.

– Ну, ты преувеличиваешь.

– Ясное дело, преувеличиваю, но суть примерно такая: ампутировать из нашего национального сознания все, что делает нас самими собой. Настоящая лоботомия. К стати, с моими хохлами они делают тоже самое. Только там методика другая – общерусские корни они подменяют припадочным национализмом. А цель – то все та же. Создание клонов без прошлого.

– Ну, да. У них ведь теория имеется: чтобы прервать связь поколений нужно отобрать у молодежи память отцов. Тогда она превратится в рабочий материал для революций.

Теперь о твоей жизни. Ты говорил, что тебе подружку приставили.

– Я с ней для отвода глаз поиграл немного. В целом вполне симпатичная чешка, своему языку меня поучила. Могу теперь более-менее изъясняться. Но, понимаешь, чужое оно и есть чужое. Я как мог тактично дал ей понять, что не имею к ней интереса как мужчина. И она потихоньку прекратила встречи. Да, наверное, и СИС уже свою задачу с ее помощью решила. Нарисовала мой интимно-психологический портрет.

– Ты мне ее полные данные сообщи, глядишь, еще где-нибудь вынырнет. По семье скучаешь?

– Одно время мы с женой переписывались и перезванивались. Потом все это само собой прекратилось. Время – то много прошло. Она, поди, другого спутника себе нашла. А по дочери я сильно скучаю.

– Не мечтаешь с ней увидеться?

– Было бы здорово. Малышка уже взрослой стала, могла бы сама приехать. Да, видать, мое предательство ее останавливает. Предательство ведь никакие новые времена не оправдывают, Данила. Так что я пока не надеюсь. Вот, может быть, когда вину свою заглажу…

– Хорошо, я все понял.

– Насколько я понимаю, оперативное задание мне оформляется само собой?

– Конечно. Оно вытекает из ситуации. Максимально возможное – это получить полное описание планов англосаксов по созданию враждебной среды в нашей стране. Такие планы должны быть. Долгосрочные, многоходовые, с вариантами развития ситуации.

– Пока я до них никак не доберусь. Это «кащеево яйцо» лежит за семью печатями.

– Понятное дело. Но на то нас и учили в разведшколе, чтобы не только копать, но и из осколков собирать. Пока аккуратно получай сведения о тех структурах, которые трудятся в твоем окружении. Это тоже немало. Поступай на работу в «Свободу». Это же филиал того сундука, в котором лежит «кащеево яйцо».

– Как же они все мне противны, эти изолгавшиеся дятлы.

– Я тебя понимаю, но таблеток против рвоты у меня нет. Иди наниматься в этот нужник. Софья поможет.

– Тогда присваивай мне новое звание: агент-ассенизатор.

– Хорошо, выйду перед Центром с ходатайством присвоить тебе звание старшего агента-ассенизатора. Когда, примерно, испечется твой пасквиль?

– Понятия не имею. Как главные повара скажут, так и будет. Я для них только упаковка. Такая мерзость, быть в этом качестве.

– Это тебе за грехи.

– Знаю и молчу.

Адольф любил перед сном вспоминать свое детство. Ночные путешествия в прошлое превратилось в побеги, спасавшие его от невыносимых нервных нагрузок. Ложась в постель, Адольф пытался забыть все, что делал днем и заставлял себя прогрузиться в безоблачное время в городке Браунау-на Инне, на границе Австрии с Баварией, где когда-то родился и вырос. У него было благополучное детство. Отец служил таможенным офицером, и хотя не зарабатывал больших денег, был уважаемым человеком. Ади с удовольствием вспоминал чинную и спокойную атмосферу в их небогатом домике, где свято блюлись традиции предков и велись разговоры о моральных ценностях. Восьми лет от роду мальчика отдали в школу при бенидиктинском монастыре в близлежащем Лимбахе. Заложенный отцом религиозный дух не пропал даром. Адольф был счастлив принимать участие в религиозных службах и праздниках. Здесь он впервые узнал за собой тягу к публичности и всякое отсутствие страха перед выступлениями на публике.

Наверное, из него получился бы смиренный прихожанин, если бы не школа в Линце, где он получил среднее образование. Здесь преподавал доктор Леопольд Потш, известный в округе националист. Этот учитель был кумиром школьников. Он так красочно рассказывал легенды о нибелунгах и о Втором Рейхе, что дети сидели раскрыв рты. Адольф также попал под влияние Потша. Наслушавшись учителя, мальчик стал делить одноклассников на немцев и не немцев по расовому признаку. Постепенно в голове его образовалась смесь, в которой присутствовали романтические мифы о немецком народе, фантазии о жизни духов, и ненависть к евреям.

Адольфу нравилось рисовать, и все говорили, что из него получится художник. Поэтому после окончания школы он поехал в Вену изучать искусства. Но поступить в Академию Изящных искусств он не смог. Это было ударом, за которым последовал еще один удар. Ему пришло известие, что умерла мать, и он вернулся в Линц. Год спустя Адольф снова приехал в Вену и стал жить самостоятельно, не имея и гроша в кармане. Это было время испытаний. У него не было ни крыши над головой, ни денег на пропитание. В ту пору ему пришлось узнать вонь переполненных ночлежек, и вкус гороховой похлебки в бесплатных столовых для нищих. Он бродил по грязным улицам, кишащим иностранными иммигрантами, с ненавистью наблюдал за бытом шумливых еврейских кварталов, и пытался осмыслить цели своего появления на свет. Ему стукнуло всего лишь восемнадцать лет, а в душе уже зарождалась ненависть к этому миру. Этот мир казался ему падшим, недостойным дальнейшего существования. Адольф смотрел на империю Габсбургов с самых низов социального дна, и в нем загоралось желание изменить эту бесчеловечную и несправедливую жизнь.