Чтение онлайн

–  Не шутите теперь, Осип Ильич, с Палагеей Семеновной: в честь попала!

–  Вот воспитание, Аграфена Петровна! Вот вам извольте воспитывать детей!

Благодарение богу, что не имеем их, истинно так… - При этом Осип Ильич перекрестился.

–  Скажите, так это нянька-то и познакомила их?
– спросил он, подумав немного.
–

Дома не знают, а она как будто гулять, да и туда? Ай-яй-яй! Неужто, в самом деле? От кого, же вы об этом проведали, Аграфена Петровна?

–  Говорят тебе, что от ихней кухарки; ведь она ходит к нашей, - все и порассказала.

–  Ну что ж ей там за компания, скажите на милость?.. Просто, что называется - постичь не могу!

–  Уж в Алексашеньку не влюбилась ли? Чего доброго! каких чудес не бывает.

–  Она… в него влюбится? ей в живописца, в простого? Да помилуйте ради бога! он, я думаю, и двенадцатого класса не имеет? Ни за что!.. Ну, похоже ли это на дело? Ведь этого и в романе не написали бы, ей-богу, не написали бы! Невероятно…

–  Заладил свое! а я так всему верю. Испорченная девчонка - вот тебе и кончено; куры да амуры, он - то, а она - это; вот и влюбились. Долго ли тут? Не велика премудрость: знаем мы эти шашни!

–  Послушай, Аграфена Петровна! Да что же он-то такое? Просто, с позволения сказать, живописец; ну, а она - дочь такого человека, черт возьми!.. Это уж из рук вон…

Конечно, у него есть искусство - ни слова: очень живо рисует; ведь вот посмотри на стену

–  как вылитый; нечего и говорить: второй я, и владимирский крест, все это как будто в самом деле, так что пощупать иной раз хочется… Ну, да оно все-таки живописец, больше ничего!

–  И притом еще дрянной мальчишка, не может до сих пор моего портрета списать.

Да и твой писал сколько, времени! Мать, проклятая баловница, говорит: некогда.

Уважение всякое потеряли к нам; а я еще, дура, рекомендую его по всем домам, распинаюсь за него… Никакого чувства нет… Другие бы из благодарности… Знают, что знакомство хорошее имеем, и в таком чине… Другому бы лестно было, сам бы приставал:

"Позвольте списать; да когда же?" По мне, я вам скажу, неблагодарный человек хуже всего на свете. Пьяница, вор, беспутный лучше…

–  Именно так, неблагодарность хуже всего. Это, так сказать, мать пороков… - После сего Осип Ильич несколько призадумался. Через минуту он снова продолжал, сначала тихо, потом постепенно возвышая голос: - Дочь почтенного человека, в этаком ранге!

Ведь, кажется, и пословица сама говорит: яблоко от яблони не далеко катится. Верь после этого пословицам! Тут формально ничего не разберешь: в карете четверкой ездит, в комнатах и бронзы, и лампы, и вазы, и черт знает что, только птичьего молока недостает!

Ей таскаться всякий день на чердачишко, по поганой, прости господи, лестнице?.. Тут,

Аграфена Петровна, сказать вам мое мнение, есть что-то такое, не то, чтобы без чего- нибудь неспроста, уж как вы мне ни говорите!

–  Погоди немножко: я о малейшей подробности разведаю; ни одного вот обстоятельства не пропущу; докажу ему, этому мальчишке, да и матери-то его, что я значу. С нами шутить! Нет, брат, не туда заехал. Увидит он, что такое Аграфена Петровна.

Или он забыл, молокососишка, что я полковница, что у меня отец был статский советник, имел Анну с брильянтами на шее? Сама Надежда Сергеевна, превосходительная, да и та имеет ко мне особенное уважение. Других чиновников жены и порога-то ее не нюхали; а он мальчишка!
– некогда, изволите видеть, ему портрета моего списать. Послушан, Осип

Ильич, как я разузнаю все аккуратно, так ты при случае, как пойдешь к генералу по делам, разговорившись, и вверни словцо: "Усердие-де мое известно вашему превосходительству: вот уже более двадцати лет, как хожу по вашим делам, питаю, дескать, к вам неограниченную привязанность, что ваша-де фамилия дороже мне, чем… ну понимаешь?..

Слышал стороною, что Софья Николаевна списывает с себя портретец, видно сюрпризом вам, сама-де ходит на самый чердак в мастерскую к живописцу…" Знаешь, умненько этак, чтобы он не рассердился, да с покорностию; мина-то чтоб была несколько печальная…

–  Знаю, знаю, матушка! В мои лета и дослужившись до такого чина, не учиться стать этому. Прилично ли только это будет, Аграфена Петровна? а?

–  Еще бы нет! А там увидишь, какое это на его действие произведет, да, может, тут же и грянешь, что живописец этот человек молодой, что хоть его и рекомендовала, дескать, моя жена вашей супруге месяцев с восемь назад тому, - но теперь сама раскаивается, что он-де поведения нетрезвого, замечен в разных шалостях, что хоть он и живет с матерью, но мать поблажает его во всем, оттого-де они в самом бедном состоянии.

–  Тут нужна большая деликатность, большое уменье; дело весьма щекотливое.

–  В том-то и речь… Ах, если бы я на твоем месте!

–  Да уж и я не ударю себя лицом в грязь, поверьте, Аграфена Петровна!

–  А что ж твоя награда-то засела? долго ли это будет? Ведь ты можешь попросить его, чтобы он за тебя похлопотал у директора. Скоро и денежные награды раздавать будут!

–  Точно, скоро, скоро.
– Осип Ильич понюхал табаку.
– Да; но неужли ж обойдут?..

Странно! отчего это я сегодня позабыл смочить табак: пыль, совершенная пыль, в нос так и бросается.

При сем Осип Ильич чихнул так громко, что Аграфена Петровна вздрогнула.

–  Тьфу, бес! он и чихать-то по-человечески не умеет. Вы меня совсем перепугали,

Осип Ильич!

Аграфена Петровна, кажется, располагала не ограничить своего гнева одною этой фразою, но в ту минуту, к счастию Осипа Ильича, вошла в комнату, расшаркиваясь и покашливая, улыбка, в вицмундире.

–  А! Ласточкин!
– воскликнули в одно слово Аграфена Петровна и Осип Ильич.

–  Что скажешь, любезный?
– продолжал последний начальническим тоном.

–  Ничего, ничего-с, Аграфена Петровна; так зашел, гулял-с.

–  И зашел очень кстати, - прошептала Аграфена Петровна.
– Что новенького?
– заговорила она громко, обращаясь к улыбке.

–  Все по-старому, ничего-с, обыкновенно все так идет, как шло-с.

–  Ну что стоишь? положи, брат, шляпу.

–  Я на минутку-с зашел только проведать о вашем здоровье-с и об Аграфене

Петровне-с.

–  Да что, я думаю, и чай? Скоро и семь? Эй, Машка! поставь самовар. Останься у нас чай пить.

–  Чувствительнейше благодарю-с, Аграфена Петровна, нельзя-с: есть кой-какие делишки.

–  Ну какие там у тебя делишки! Оставайся. Улыбка повиновалась и, покашливая, села.

–  Что Анна Афанасьевна? Давно ты у нее был?

–  Третьего-с дни только из Гостиного пришла, а я в дверь-с: купила шелковой материи по четыре рубли аршин пюсового цвета с отливом; холстинки-с для дочери; да платочек, так не самой большой, розовый-с.

–  Видно, есть чем жить, Осип Ильич, не по-нашему! Только и слышу, что в