Дочь Двух Матерей
Шрифт:
«Сероглазая королева, — подумала киана. — Что на это сказал бы императорский двор Алазара?»
В Эс'Карл-Тони к людям с серыми глазами относились настороженно. Считалось, что они — прямые потомки колдунов. По счастью, за ними не вели наблюдения, как за дочерями Кассары, и не доводили ситуацию до абсурда, но над ними частенько насмехались дети, да и взрослые не доверяли. «Серый глаз — дурной глаз», — говорили. Такие люди, мол, вечно что-то скрывают. А в Виктоннии, похоже, подобными предрассудками не страдали. Впрочем, как бы они посмели, при такой правительнице?
Королева произнесла речь, такую замысловатую и пестрящую сложными оборотами, что Рэй не решился её перевести: его неуклюжий перевод, как он опасался, померкнет в сравнении с оригиналом, что можно будет расценить как проявление неуважения. Виктонцы издавна прослыли искусными ораторами, так что Паландора поверила ему на слово. Ей нравилось слушать голос королевы Вивьенн, — разносившийся благодаря тщательно продуманной акустике балкона во все концы площади, — и воображать, что она понимает, о чём идёт речь. А ещё ей хотелось бы оказаться, хотя бы раз в жизни, самой на таком же балконе, украшенном вымпелами и розетками, и обратиться с не менее красочной и содержательной речью к своему народу, который будет внимать каждому слову. Будет её боготворить — как, очевидно, боготворили Вивьенн. Когда она закончила говорить, плац взорвался аплодисментами, громыхавшими в пять раз громче и звучнее фейерверка. Так, что Паландора почувствовала, что ещё немного, и она потеряет слух.
— Кто это справа от королевы? — спросила она у Рэя, не вполне уверенная, что тот её слышит, поскольку она и сама едва слышала себя. — Её муж?
Киана указала на господина в чёрном камзоле, расшитом серебряными вензелями.
— Вовсе нет, — ответил Рэй, — это сын адмирала.
Сам адмирал командовал Неустрашимой Викторией и находился сейчас на борту. Паландора закономерно поинтересовалась, отчего сын не сопровождал его на корабле.
— Согласно личному распоряжению её высочества, — пояснил Рэй и одарил девушку двусмысленным взглядом. Паландора пожурила себя за недогадливость: стоило сразу понять, что это её фаворит.
— А это кто? — спросила она, указав на другого господина, стоявшего у самого края балкона и облачённого в чёрные одежды. Державшегося прямо и с достоинством, но довольно скромно одетого, на вкус гердины, и, судя по всему, титулом не выше эсмона. Оттого её и заинтриговало, что мог делать такой человек в личной свите монарха. На этот вопрос Рэй ответа не знал и, честно говоря, не слишком горел желанием узнать. На мгновение она встретилась взглядом с этим человеком, и от вида его тёмных, почти чёрных проницательных глаз у кианы ёкнуло сердце и зашумело в ушах. Не так, как шумело уже давно, благодаря какафоническому буйству, царившему на площади, но по-особому, сродни утреннему прибою, дикому и звучному. Что-то настойчиво ей говорило, что рано или поздно она получит ответ на свой вопрос и узнает этого человека поближе. Возможно, ещё очень нескоро, но это неизбежно.
Господин отвернулся и небрежно провёл рукой по тщательно уложенным чёрным волосам. Ответил на реплику стоявшей по соседству с ним дамы и, кажется, ему удалось её рассмешить.
Пока длился смотр войск, Паландора наблюдала за действием, как за развернувшимся перед ней театральным представлением. В какой-то момент она подумала об эскатонских войсках, отправившихся в Асшамар и Куртъюрт. Они с кианой Виллой тоже снарядили отряд в гарнизоны Рэди-Калуса. Как там сейчас, интересно, на передовой? Жаркие бои или затишье? Ей пришло в голову отправиться туда — прямо сейчас, вне тела. Да нет, лишняя блажь: путь слишком далёк, да и линия фронта — неподходящее место для кианы.
Прогремел ещё один салют, долгий и разнообразный, после которого перед глазами ещё долго юлили радужные кляксы. Приняв парад, королева удалилась, а вслед за нею и свита. Зрители тоже постепенно принялись расходиться, когда войска схлынули с плаца и увели за собой, как покорных диковинных зверей, тупомордые пушки на неповоротливых лафетных колёсах. Киана Фэй предложила поужинать в её любимом ресторане на набережной. В тот день подобная идея посетила множество её знакомых, и они заняли отдельную банкетную залу, так что простой ужин перерос в настоящее торжество, пусть даже без особого повода.
«Ну как же, без повода? — возразила Фэй. — Столетие тридцатилетней войны, шестой цендегор альфера, а ко мне, помимо прочего, приехала невестка с Ак'Либуса».
Она представила гостям Паландору, и та весь вечер рассказывала о своём острове, да о том, как нынче обстоят дела в Алазаре. Особенно гостей интересовал восточный конфликт; должно быть потому, что они знали: пока империи между собой проверяют на прочность сталь, им будет не до Вик-Тони. Заморская киана не смогла в полной мере утолить их любопытство, но была приветлива и мила, и все единогласно признали её самим очарованием.
В общем, первый день в Виттенгру прошёл на редкость плодотворно, и Паландора ни капли не разочаровалась в идее приехать сюда. Даже позабыла на время, что именно подало ей такую идею.
Глава 48
На следующий день она проснулась от трамвайных звонков — далёких и ненавязчивых, как звон колокольчика за поворотом заснеженного тракта свежей хрустящей зимой. Рруть уже не спала и наводила порядок. Она рассказала, как ходила вчера на базар с экономкой кианы Фэй.
«Не город, а сплошная ярмарка, госпожа! — восторгалась она. — Сколько народу, сколько всего! А местные парни, не в пример нашим, так галантны. Помогли донести покупки, и даже ни одной неуместной шуточки не отпустили!»
Паландора не стала делиться своим предположением, что такое впечатление сложилось у Рруть, скорее всего, потому что та не понимала ни слова на виктонском. Она порадовалась, что девушке тоже понравилось за границей.
— Где, ты говоришь, находится этот базар? — спросила она.
— Совсем недалеко отсюда. Можно было на трамвае доехать: всего две остановки. Но моя спутница предпочла пройтись пешком в такой погожий день. Я её понимаю, конечно, но так жаль… Хотелось бы разок прокатиться на настоящем трамвае!
— Так чего ты стоишь? — улыбнулась Паландора. — Пойдём, спустимся к завтраку, а после отправимся на прогулку.
День выдался погожий и положительно летний, несмотря на обещанное похолодание. Девушки приоделись и, выслушав последние наставления хозяйки, вышли за порог. Пересекли палисадник в скорбно поникших бело-брусничных фуксиях и очутились на улице — широкой, светлой, утопающей в зелени от выходящих на неё соседних дворов и садов, от живых изгородей и цветочных горшков, заполонивших фасадные балконы. По ней гостьи вышли на проспект и оказались напротив трамвайной остановки, нынче полупустой. Принялись разглядывать схему путей: вот тут Паландору и настигло помутнение сознания.
«Как всё мудрёно…» — добавила Рруть, углубившись вместе с ней в изучение схемы.
Вскоре подъехал трамвай, и они чуть не поднялись было в машинный вагон, перепутав его с пассажирским. Кочегар в последний момент указал им на их ошибку.
Взяли по блестящему лакированному билетику у контролёра, огляделись по сторонам. Здесь пахло, как на судостроительной верфи: свежеспиленной древесиной и дёгтем. И ещё чем-то сладким. Вдоль стен тянулись дощатые скамеечки, а меж ними — длинный коридор с поручнями. Любопытно: как будто взяли обычную карету и растянули в длину. Вагоновожатый позвонил в колокольчик и тронулся — так, что Паландора еле успела инстинктивно схватиться за поручень, а Рруть опрокинулась на скамейку. За стеклом замелькали городские виды. Трамвай свернул на бульвар, и они пронеслись вдоль кованой ограды, за которой напоследок пушились тополя и зеленели остролистые клёны. Где посреди дорожек, посыпанных мелкой рыже-графитовой щебёнкой, с равными промежутками попадались медные статуи: позднее киана обнаружит, что это Аллея Славы Поэтов, а Рэй поведает, что имеет обыкновение прогуливаться по ней хотя бы раз в неделю (наверняка лелея мечты о том, что когда-нибудь и ему установят здесь памятник, причём конный: как уроженцу Рэди-Калуса). Бульвар прервался большой квадратной площадью — широкой и абсолютно пустой, не считая нескольких зевак и стайки сизокрылых голубей у центрального фонтана в форме большого куполовидного цветка лилии, раскрывшего свои лепестки до основания и пускающего гейзерные струи на месте предполагаемых тычинок. За фонтаном виднелись огромные беломраморные ворота с двумя приземистыми башнями по бокам, чьи верхушки венчала зубчатая балюстрада. На обеих башнях реяли белоснежные виктонские флаги. Трамвай замедлил ход, когда на противоположной стороне улицы призывно помахали рукой, завидев его. Зазвенел, остановился. Рруть указала на площадь: «Нам туда».