Чтение онлайн

– Два месяца? – воскликнула в отчаянии царица.

– Но ты не печалься, великая госпожа. Гробница возлюбленного Амоном-Ра будет обителью великолепия. Я позабочусь об этом. Воры не проникнут в нее. Твой божественный супруг будет вечно пребывать в царстве Осириса среди роскоши, среди золотых колесниц и верных слуг.

– Ты сказал – два месяца? – спросила царица. – Успеют ли сделать все для возлюбленного Птахом, для возлюбленного Сокаром?

В голосе царицы слышалась тревога, и Май заверил великую госпожу, что все будет сделано, что сокровищница фараона открыта для щедрых и прекрасных работ.

Хранитель сокровищницы Май ушел, а великая госпожа приказала никого более не пускать. Она хотела побыть возле любимого кресла Тутанхамона, чтобы снова увидеть фараона таким, каким он был совсем недавно.

«Всего два месяца! На все, на все! На строительство обители вечности, на бальзамирование, на подготовку к великой церемонии и еще…»

Анхесенпаамон гнала от себя страшные мысли, но они возникли внезапно во время разговора с Май, и уже нельзя было избавиться от них. Это были мысли о будущем. Впервые царица подумала о том, что за эти два месяца она должна позаботиться о своей судьбе.

Но как? Тот, кто станет ее мужем, – тот и будет великим правителем Египта. Но кто он? И как можно сейчас думать об этом? Но если не думать, то можно погибнуть. Да, да, можно погибнуть совсем юной.

Царица взяла в руки серебряное зеркало и увидела свое печальное и заплаканное лицо.

Как страшно и одиноко ей, великой царской вдове. Сколько горя и страданий выпало на ее долю! И как страшно жить с мыслью о том, что Эйе виновник великой скорби!

– Помоги мне, богиня Хатор, супруга солнечного Гора, покровительница женщин! Подари мне частицу своей мудрости!

Старая Тии громче всех рыдала по умершем фараоне. Она рвала на себе волосы и одежду, кричала, что солнце погасло и ночь спустилась над священными Фивами. Но как только она перешагнула порог своего дома, тотчас же высохли слезы, и кормилица Нефертити стала нещадно бранить свою великую госпожу. Она жаловалась Эйе, требовала от него, чтобы он отомстил своенравной госпоже.

– Она не пускает меня на порог своих покоев! – кричала Тии. – Она не доверяет мне, кормилице ее матери! Это видят слуги и невольницы! Пристойно ли мне терпеть это?

– Как же она может довериться тебе, когда ты ее ненавидишь? – рассмеялся вдруг Эйе. – Я думаю, что человеческое сердце умеет понять истину. Оно тянется к тому, кто искренне привязан, и отталкивает того, кто лицемерен.

– А почему тебе доверял юный фараон? Почему он считал тебя своим другом? Почему, скажи мне! Разве ты любил его?

– Он был неопытен. К тому же в первые годы его царствования я любил его, как сына. А последнее время он уже почувствовал, в чем истина. Прошло бы немного времени, и старику Эйе пришлось бы покинуть свои священные храмы в Карнаке и Луксоре. Юный фараон вовремя ушел в царство Осириса для вечного блаженства. Однако я должен пойти к царице со словами утешения. Что она подумает о своем верховном жреце?

– Ты не пойдешь к ней со словами утешения, иначе я изведу ее тайным колдовством.

– Ты не изведешь ее тайным колдовством. Ты не тронешь ее, ты ничем не выскажешь своего недовольства. Она молода и несчастна. Она не знает, как себя вести. Она вызвала к себе хранителя сокровищницы Май и поручила ему сооружение обители вечности. Она и не подумала о том, что я уже обо всем позаботился. Бедная вдова!..

– А ты скажи ей! – воскликнула рассерженная Тии. – Пусть знает, что ты позаботился о вечном блаженстве своего господина.

– Наоборот, я не скажу ей этого. Пусть думает, что все делается именно так, как ей хочется. Так лучше!

Представ перед великой госпожой, Эйе был очень приветлив. Он спросил, как здоровье молодой вдовы и нет ли надобности в целебных травах, приносящих покой и хороший сон. Затем он сообщил царице, что отправляется на западный берег Хапи в заупокойный храм, чтобы принести щедрые жертвы умершему фараону. Он не говорил царице, что священнодействие произойдет при ней, и она поняла, что верховный жрец считает ее нездоровой.

Анхесенпаамон молча слушала Эйе. Она ни разу не посмотрела на него, ни разу ни о чем не спросила. Она не сводила глаз с изображения юного фараона на кресле и молчала.

Если бы она могла испепелить Эйе своим взглядом, она бы сделала это. Но она не могла даже словами выразить свой гнев. Как она была несчастна!.. Она знала, что никогда не сумеет сообщить всем подданным великого господина, возлюбленного Ра, о том страшном злодействе, какое свершилось в стенах дворца. После разговора с Анху царица уже не сомневалась в том, что Тутанхамона извели ядами. Она вспомнила все те случаи недомогания, которых было много и которые все чаще повторялись после того, как сам Эйе приносил фараону свое целебное питье. Ведь этого не было в первые два года после их женитьбы, когда Эйе не лечил фараона своими травами. Первые два года были счастливыми. Фараон был здоровым и веселым юношей. Он любил мчаться на своей колеснице по дорогам, ведущим в другие номы. Он часто устраивал охоту в своем заповеднике и бесстрашно убивал свирепых львов. Он любил молодое вино и радовался, когда при нем открывали запечатанные сосуды. Она вспомнила смеющегося Тутанхамона на пиршестве, когда он сам вскрыл сосуд с надписью винодела: «Год второй из дома Тутанхамона с Западного рукава».

«Всего второй год царствования, – говорил тогда фараон, – а ведь настанет день, когда мы откроем сосуд с надписью: „Год тридцать первый из дома Тутанхамона с Западного рукава“. – „А может быть, мы устроим пиршество и в год пятьдесят первый царствования Тутанхамона“, – смеялся хранитель сокровищницы Май. Тогда все было впереди, и жизнь казалась сплошным праздником. Почему-то совсем не приходили в голову дурные мысли. Все были веселы, все были добры. Старая Тии казалась приветливой и ласковой. Она любила говорить о том, как ей дороги дочери Эхнатона. А потом Тии стала злой и жадной. Все, все переменилось. И кто бы мог подумать, что все хорошее сразу исчезнет, уйдет, и, может быть, безвозвратно!

Анхесенпаамон думала об этом, глядя на изображение умершего и не слушая Эйе, который говорил ей о чем-то очень важном.

– Заказана золотая маска. Скоро сделают золотую колесницу. Готовы скульптуры богинь-охранительниц. Готовы драгоценные сосуды…

Эйе говорил, а царица молчала. Потом старый жрец ушел, и вслед за этим распахнулись двери, и главный писец Тутанхамона сообщил, что прибыли гонцы из страны хеттов и с ними целый караван даров. Думая о драгоценных дарах фараону для обители вечности, Анхесенпаамон спросила, что доставили от царя хеттов. И ей ответили, что хетты пригнали множество быков, привезли тюки мягкой белой шерсти для ткацкой дворца и доставили живых леопардов, которых пожелал иметь в своем заповеднике покойный фараон.

– Живых леопардов для царской охоты?

Великая госпожа всплеснула руками и горестно застонала:

– Не хочу видеть гонцов! Оставьте меня. О я несчастная!

Шли дни, и тысячи искусных рук трудились для обители вечности. Строители воздвигали в тайном месте усыпальницу. Управитель строительными работами, хранитель сокровищницы Май, дни и ночи проводил на Западном берегу Хапи. Ведь он обещал воздвигнуть обитель великолепия, а времени оставалось так мало, что едва ли можно было сделать самую скромную гробницу. Верховный жрец Эйе чуть ли не каждый день приезжал посмотреть, успешно ли ведутся работы, как идет бальзамирование фараона, все ли готово для прощальной процессии. Эйе очень заботился и хотел, чтобы об этом знали не только вельможи, жрецы и воины священных Фив, но и живущие вечно в царстве Осириса фараоны. Старый жрец требовал, чтобы повсюду были сделаны надписи, свидетельствующие о его великой заботе.