Чтение онлайн

Он взглянул на королеву, и его память, как это нередко стало случаться в последнее время, принялась выкидывать шуточки с прокатившимися годами. Облик Кэтрин померк, и на ее месте он увидел черную кружевную мантилью и каштановые локоны другой Екатерины, его испанской жены из Арагона. Он зарычал так страшно, что все разговоры за столом враз стихли:

— Кэйт, ты же можешь засвидетельствовать, что мы с Франциском честно бились, чтобы доказать, кто из нас сильнее. Ты же была там, ты же видела, как я повалил его в грязь. — Он хрипло рассмеялся. — Клянусь Богом, никогда не забуду лиц всех этих французов, когда они увидели, как их король лежит поверженный у моих ног. Ты подбежала и обхватила меня руками, боясь, как бы я не изувечил его еще больше.

В растерянном всеобщем молчании, последовавшем за этими словами, улыбка королевы превратилась в застывшую маску, а Эдуард и Елизавета обменялись долгим тайным взглядом. Как часто им приходилось слышать передаваемые придушенным шепотом рассказы о том, как король Франции схватил короля Англии в свои объятия и одним молниеносным движением прижал его плашмя к земле… Генрих громко потребовал еще вина, но вместо того, чтобы выпить его, уставился на свой кубок, неожиданно погрузившись в угрюмое молчание. В искрящейся глубине вина он разглядел призрак самого себя — Геркулеса с гибкими членами и ясным взором, скачущего двадцать четыре часа в сутки на золотистой спине коня молодости и силы. Картина расплылась, и с ужасающей ясностью на ее месте проступила другая, отображающая дряблого старика, чьи трясущиеся ноги уже не могли больше носить его, чье чудовищное брюхо раздулось, как у супоросной свиньи. Печаль, густая, как ноябрьский туман, объяла его. Все деревья вокруг него были вырублены. И скоро топор опустится и на него… Он вздохнул и высказал свои мысли вслух, адресуя их Елизавете, потому что как раз в этот момент перехватил ее взгляд:

— Это крайне несправедливо. Король должен жить вечно, да, моя сладкая?

— И королева тоже, ваше величество. — Ее чистый юный голос заставил все собрание замереть в мертвом молчании во второй раз. Мария повернулась, чтобы взглянуть на свою сестру. Елизавета была весьма искусна в своей безыскусности, точно так же, как и ее мать в свое время. Она всегда говорила с тайным умыслом, прикрывая его, как и в этот раз, показной невинностью. Доверять ей нельзя…

Король открыл было рот, чтобы зарычать на свою младшую дочь, но вместо этого застонал, поскольку раскаленная игла боли пронзила его ногу. Кэтрин торопливо вскочила со своего места и позвала слуг, чтобы отнести Генриха в его спальню. В суматохе Елизавета избежала наказания.

Свирепый ветер бросал снежные шквалы в дворцовые окна, но в спальне короля все дышало теплом и покоем. Мария сидела в низком кресле рядом с огромной постелью, украшенной геральдическими гербами Англии и занавешенной темно-красными и золотыми драпировками. Пальцы ее так же тихо перебирали костяшки четок, как жизнь ее отца катилась к своему завершению.

Он не вставал уже почти две недели, и его жена и старшая дочь по очереди несли тяжкое бремя ухода за ним. Сейчас королева забылась усталым сном на кушетке в одном из углов комнаты. Эдуарда и Елизавету несколько дней назад отправили в Кэтфилд. С полуоткрытым ртом, с поредевшей бородой, лежащей поверх одеяла, лишенный всех внешних атрибутов государственной важности и королевского достоинства, Генрих выглядел просто беззащитным, вызывающим жалость, усталым стариком. Глядя на него, Мария чувствовала, как долго взращиваемая ею глыба негодования против него таяла, как лед, под наплывом жалости, сострадания и сочувствия. С отчаянной храбростью король сражался со своим последним ужасным врагом, с презрением отказываясь сдаться, пока не будет полностью уверен, что оставляет свой дом в полном порядке, готовым принять нового хозяина.

Шестнадцать членов Совета, которых он назначил править Англией до достижения Эдуардом восемнадцатилетнего возраста, по его повелению собирались у постели больного в любой час дня или ночи, чтобы Генрих мог объяснить им их обязанности в той сложной отлаженной машине, которую он изобрел для управления государством, при его малолетнем сыне. Наследный принц занимал наипервейшее место в мыслях его отца; для его блага он заставлял свое сознание подчинить себе все более непокорное тело.

Итак, Эдуард Сеймур, ставший теперь графом Хартфордским, сэр Уильям Пэджет, государственный секретарь, и граф Варвик, бывший ранее просто Джоном Дадли, когда давным-давно служил камергером у Марии в замке Ладлоу, и другие члены Совета стояли сейчас у огромной постели, вслушиваясь в почтительном молчании в последние инструкции, дававшиеся им хрипящим, но упрямым голосом. И не доставало здесь только одного лица, которому по праву происхождения и безупречной службы следовало бы непременно быть членом регентского совета, — вытянутого, кислого лица герцога Норфолкского.

Но крупнейший из пэров Англии должен был умереть на рассвете следующего дня. Норфолк, преданнейший из людей короля, запугивавший Марию угрозами казни, теперь должен был подвергнуться той же самой участи. Две его племянницы были обесчещенными королевами Англии, и каждый раз их дядя спасал свою шкуру, публично отрекаясь or них и обвиняя их в безнравственности в своем праведном возмущении. Теперь же он попался в ловушку, подсунутую ему глупостью его сына и наследника. Граф Суррей, самый блестящий поэт своей эпохи, но отличавшийся непомерной гордыней и тщеславием, не раз заявлял, что в случае смерти короля его отец должен стать единственным и правомочным регентом Англии. Суррей даже хвастал, что составлен заговор, в соответствии с которым все остальные члены Совета должны быть убиты, оставив Норфолка фактическим правителем Англии с Эдуардом, который был бы в полной его власти.

А отсюда был всего лишь один короткий шаг к трону для Говардов… Такие разговоры были более чем достаточной уликой в этот век жестоких амбиций и едва прикрытых алчных устремлений. Генрих не мог позволить себе никаких неприятностей в будущем. Неумолимо приближалось то время, когда еще очень молодой король останется без прикрытия непробиваемого щита его отца. Несмотря на заявления Суррея о его полной невиновности и на его отрицания того, что когда-либо он говорил такие дикие слова, граф был обезглавлен в Тауэре по обвинению в государственной измене, а его отец обвинен в соучастии в заговоре. Мария пыталась представить себе Норфолка в его промозглой камере в Тауэре. Ему сказали о серьезной болезни монарха, и теперь он, наверное, молится, как никогда в своей жизни… Ибо от последнего вздоха короля зависела продолжительность его собственной жизни.

Отметя прочь мрачные мысли, Мария наклонилась вперед, чтобы тайком отщипнуть несколько ягод от роскошной виноградной кисти, лежавшей на столе рядом с постелью. Виноград был привезен вчера из Ричмондского дворца миледи Клевской. Она какое-то время оставалась с Генрихом, развлекая его своей веселой, ни к чему не обязывающей болтовней. Четвертая жена короля испытывала большее сожаление по поводу его ухода из жизни, чем нынешняя королева.

Кэтрин была неутомима в своем преданном уходе за мужем и не жалела себя, но в ее голове постоянно молоточком стучала мысль о том, что она приближается к концу своего черного туннеля, у выхода из которого ее ждет, протянув руки, Томас Сеймур, чтобы вывести ее на солнечный свет.

Мария вдруг подпрыгнула, как ошпаренная кошка, заметив какое-то движение на постели. Ее отец смотрел на нее глазами, ставшими водянисто-голубыми щелочками под полуопущенными веками. Но он отчетливо видел ее, сидевшую рядом с ним, — маленькую хрупкую женщину, привычно сдерживающую свои чувства; все еще привлекательную, с прекрасным цветом лица, большими карими глазами и ярко-рыжими волосами, упрятанными под капор. Какой короткий промежуток времени отделяет ее от того пухлого дитяти, которое весело смеялось и издавало радостные звуки, лежа у него на руках. Было что-то, что он хотел сказать ей, что-то важное… Внезапно он вспомнил. Голос его был слаб, но все еще внятен:

— Мария, я оставляю Эдуарда на твое попечение. Будь ему вместо матери. Он будет очень одинок. Защищай и оберегай его, как тогда, когда ты держала его на руках в первый раз, когда он только родился.

— Вам нет нужды просить меня об этом. Вы же знаете, что я люблю его… как собственного сына.

Генрих чуть заметно удовлетворенно улыбнулся.

По крайней мере в одной вещи он мог быть уверен столь же непреложно, как и в том, что завтра рассветет. Мария никогда не нарушит своего обещания. Странно, что его дитя, его плоть и кровь, обладает таким качеством. С заметным усилием он продолжил:

— Теперь кое-что еще. Я оставил распоряжение, что желаю быть похороненным рядом с моей дорогой женой королевой Джейн. Ты проследишь, чтобы это было сделано?

Несколько мгновений Мария была не в состоянии ответить, ибо волна гневной обиды захлестнула ее, лишив дара речи. Ее мать была ему преданной женой более двадцати лет, но ею пренебрегли, отдав предпочтение другой женщине, и, какой бы прекрасной она ни была, она все-таки была супругой короля так недолго. «Это жестоко и несправедливо», — говорила она себе пылко. Потом постаралась успокоить себя: он выбрал именно королеву Джейн, оказав ей честь разделить с ним вечный покой, просто потому, что она была единственной из его жен, которая подарила ему сына. Наконец Мария смогла выдавить из себя: