Чтение онлайн

Ребята просто оцепенели.

– Очень много написано на эту тему, – продолжала Аня, – и предположений выдвигалась масса. В проклятии Тутанхамона так и сказано: кто потревожит гробницу – умрёт. Некоторые даже уверяли, что это древнее заклятие жрецов. И что особенно интересно, сами египтяне, никогда не грабили эту гробницу, она единственная осталась не тронутой до двадцатых годов прошлого века.

Ваня почесал в затылке и произнёс с известной долей гордости:

– Короче, те, кто вместе с этим Картером вскрыл гробницу, обнаружили флакон с нашими российскими отравленными духа?ми и любопытства ради открыли его?

– Скорее даже не так, – предположил Саша. – Притертая пробка – это вам не вакуумно-плотная упаковка. Весь препарат за тысячи лет давно улетучился из флакона, и вирус равномерно заполнил атмосферу внутри гробницы. Первые надышались, потом всё выветрилось.

– Но в любом случае, – подхватила Аня, – я же говорила этому Максиму, что вирус не умрёт, а будет жить своей жизнью. Вот вам и результат!

Что тут было возразить? Саша перевёл взгляд на «Фаэтон».

– Осталось пятнадцать минут, – сообщил он. – Мы хоть теперь обсудим, что будем делать там, на чердаке.

– А всё равно получится экспромт, – с печальной мудростью заметил Ваня.

– Погоди, но ты хоть представляешь, за что там цеплять нашу лестницу?

– Решим на месте, – отмахнулся Ваня. – Я не хочу сейчас об этом думать.

Ваня был крайне рассеян и смотрел только на Анхесенамон. Саша окинул его скептическим взором и повернулся к Анюте:

– А ты как считаешь?

– Ну, если взяли отсюда лестницу, значит, и крепеж к ней можно найти здесь, – проявила девушка неожиданную техническую смекалку.

– Прекрасная мысль, – согласился Саша.

Он вспомнил, как слуги пытались чинить отскочившее колесо, и обратился к Джедхору. Вскоре им принесли тяжелый медный молоток и несколько довольно острых бронзовых клиньев.

– Ну, хорошо, – по-деловому сказала Аня. – Уйдем мы через окно, оторвемся от преследователей. А дальше что?

– Знаешь, – ответил Саша, – Оболенский прав: всё равно будет экспромт. Это как перед отъездом куда-нибудь: переносишь важное дело всё ближе к последнему дню, и наконец, понимаешь, что займшься им только после возвращения. У меня так часто бывает. Вот и теперь, здесь, в Египте, мы ничего не придумаем, надо сначала вернуться…

– Ветров, – сказал Ваня, – я не хочу отсюда уезжать. Во всяком случае, через десять минут – это слишком рано.

– Ты с ума сошёл? – тихо спросил Саша.

– Нет, я уже почти понял, как перенастроить этот прибор. Не слишком сложная проблемка. Сначала мы отменяем заданное время возвращения – это вообще делается одной кнопкой…

Саша стремительно выдернул «Фаэтон» из рук Вани.

– Да не бойся ты, – сказал Ваня как-то вяло, почти сонно. – Не стану я этого делать, не согласовав с вами. Просто мне кажется, что мы в ответе за Анхесенамон. Нельзя её бросать тут, в пещере. Она такая… – он поднял руки, словно молил богов подсказать ему нужные слова. – Воздушная, нереальная, недосягаемая… и одновременно такая доверчивая, нежная, хрупкая, беззащитная… Обидеть её – грех великий. Не влюбиться в неё может только совсем бесчувственный человек. А уж если она полюбит, то это навсегда, это – абсолютная преданность, неведомая нашим современницам…

– Проснись, Оболенский! Спустись на землю, – Саша ткнул его в бок довольно резко.

Иван словно и не почувствовал, он только всё так же медленно, вяло повернул голову к Саше на пару секунд и вновь стал смотреть на Анхесенамон.

– Мы очень скоро все вместе не просто спустимся на землю, а рухнем на неё, и земля будет холодной, жесткой и грязной… Зачем же торопить события? – рассуждал он, ни кому конкретно не обращаясь. – А сейчас… Разве я не прав? Девушки нашего мира уж больно самостоятельные. Феминистки. Их даже защищать не интересно. Сами могут за себя постоять. Анхесенамон – вот идеал женщины! Её хочется оберегать, драться за неё, охранять от всех бед и напастей. Рядом с ней чувствуешь себя настоящим мужчиной. А добиться её взаимности – это высокая, трудная и во всех отношениях достойная цель…

Аня скептически улыбалась, слушая Ивана, но она лучше, чем кто-нибудь, понимала, что спорить с ним сейчас бесполезно. И даже опасно.

Запоздалая влюбленность накатила на Ваню тяжелой, удушливой волной, а он и рад был подчиниться этому безумию. Конечно, он придумал себе эту красивую и необычную любовь – даже не с первого, а со второго взгляда. Но такой уж у него был характер. Иван Оболенский – великий мастер выдавать желаемое за действительное. Ещё секунда, другая, и он, распрощавшись с друзьями, решит остаться здесь. Нет, это не будет прямым подражанием Ане, скорее подсознательным копированием её поведения в той, первой экспедиции. В тот невыносимо грустный момент прощания юный рыцарь Анри и вправду был для Анюты дороже обоих миров вместе взятых. И сейчас Ване страшно хотелось, чтобы и у него было так же. Это ещё не любовь, а лишь тоска по любви, от начала и до конца придуманная, но такая отчаянная, пронзительная, что может оказаться посильнее иного реального чувства…

Он всё-таки сказал:

– Вот возьму и останусь здесь.

– Только попробуй, – пригрозила Аня.

А Саша глянул на дисплей «Фаэтона» и скомандовал:

– Трёхминутная готовность. Давайте прощаться со всеми.

Обнявшись по очереди с Джедхором и Апуи, они попросили египтян отойти на безопасное расстояние, а сами встали плечо к плечу, как на параде, почти по стойке «смирно».

– По-моему, Анхесенамон плачет, – сказала вдруг Аня.

И действительно владычица казалась такой несчастной, такой одинокой и покинутой! Глаза её как будто умоляли: «Не покидайте меня! Мне будет так страшно без вас в чужой стране!»

– Я должен что-то сделать для неё, – решительно проговорил Ваня.

Анюта насторожилась. Саша приготовился к любым неожиданностям. А Ваня вдруг открыл свою сумку, достал оттуда ручку, выдернул лист из тетрадки и начал быстро-быстро писать.

Саша заглянул через плечо. Конечно, это были стихи.

– Она не поймёт, – тихо сказал он другу.

– Неважно, – буркнул тот, продолжая чиркать по бумаге. – Она почувствует. Думаю, больше никто и никогда не напишет ей такого.

– Ещё бы! – не удержалась Аня. – Ведь до рождения Пушкина так много веков!

– Это не Пушкин, – бросил Ваня, даже не обидевшись, ему было некогда.

Наконец, он закончил, подбежал к Анхесенамон и, протянув ей листок, встал на одно колено. Анхесенамон приняла загадочный дар чужеземца, Ваня припал губами к руке царицы и замер, словно впадая в транс.

– Назад! Быстро! – закричал Саша.

Ваня встрепенулся, но еще на мгновение задержал руку Анхесенамон в своей ладони, и лишь потом порывисто вскочил. Оказавшись рядом с ребятами, он в последний раз посмотрел в глаза царицы. Они были полны слёз. Они были прекрасны… даже сквозь пелену белого-белого тумана…

Густое молочное облако образовалось в том месте, где стояли трое чужестранцев. Потом оно стало серебристым, полупрозрачным, мерцающим, и, наконец, рассеялось полностью…

Анхесенамон стояла с тончайшим «папирусом» в руках, смотрела на непонятные знаки, и крупные слёзы катились по её бледным щекам, катились и капали на этот странный листок. Быть может, мудрецы и расшифруют эти таинственные символы, но юной владычице было понятно и без них, что здесь написано признание в любви: