Дочь Роксоланы
Шрифт:
Проклятого?..
Да, да, проклятого, если из-за него Орысе суждены такие испытания…
А какие, собственно?
…И если им из-за этого предстоит навсегда расстаться. Они сестры, они двойняшки, их нельзя разлучать! И если все – кисмет, то и борьба против судьбы – кисмет тоже. Тут уж какая судьба пересилит.
Будь она проклята, эта Иблисова метка! Она сама – а также их с сестрой абсолютное сходство во всем, кроме этой родинки. Насколько было бы все проще, родись они с разными лицами… Ведь бывают же и непохожие близнецы!
Орыся понемногу успокоилась, только всхлипывала изредка. Михримах продолжала гладить ее по голове и рассказывать о своей встрече с Рустемом. Разумеется, сейчас она говорила о том, какой он страшный, глупый, уродливый и старый, в отцы ей годится, и как хорошо, что они с Орысей и пленниками смогут от него убежать.
– В отцы… – Младшая в последний раз шмыгнула носом и задумалась. – А знаешь, у гяуров-машаякчи, тех, которые соблюдают обряд крещения, есть… как это называется… крестные отцы. И матери тоже.
– Слышала, конечно, – с удивлением ответила старшая. – Это ты к чему?
Они бывшими машаякчи окружены со всех сторон, такова уж Блистательная Порта: «турок» в ней – почти ругательство, обозначение деревенского простолюдина, предки которого по мужской линии во всех поколениях были слишком бедны, чтобы держать хотя бы маленький гарем и детьми от иноземных наложниц обзаводиться. Ну и служанки, рабы и рабыни, многие евнухи, янычары, добрая половина чиновников – кто они, как не в семьях машаякчи рожденные?
Няня с кормилицей таковы. Да и Рустем тоже. Не говоря уж о матушке, Хюррем-хасеки.
И не говоря об отце…
При этой мысли Михримах больно ущипнула себя за руку. Они с сестрой – дочери султана, а о чем-то ином точно не следует говорить, даже про себя!
– К тому, что за крестного отца, пускай он и совершенно чужой по крови человек, замуж выходить не положено. Так же, как и за родного. Что-то равное кровосмешению получается.
– Так ведь мы с тобой не гяурки, даже по рождению, – рассудительно заметила Михримах. – У нас с тобой нет никаких крестных. Даже Доку нам не таков. Он, кстати, и не из машаякчи вообще, а из каких-то совсем других гяуров.
– Да. Но все равно нельзя. – Орыся снова всхлипнула.
Так вот о чем она, оказывается, все это время продолжает думать…
– Да уж. От Доку у нас никаких секретов нет, – сухо заметила старшая сестра.
– С первого дня рождения… – подтвердила младшая. И вдруг отстранилась в ужасе: – Ты что?! Ты, значит, все-таки думаешь…
– Нет, что ты, сумасшедшая!!! – Михримах сама пришла в ужас. – Это будет совсем уж против всех правил, земных и небесных!
– Мама так не считает… – горестно сказала Орыся.
– Мама, – осторожно возразила Михримах, – считает порой так, что вообще ничего не понять. Вот и насчет меня с Рустемом она, не спросясь, посчитала.
– Наверное, она думает о своих внуках, – помедлив, предположила Орыся. – Решила так, что мне – ради безопасности всех нас – детей лучше не иметь, а вот о твоих детях… кто о них сейчас, загодя, позаботится лучше ее?
Михримах вздрогнула – так эта мысль совпала с ее собственной.
– Но ведь она может и ошибиться… – задумчиво продолжила младшая. – Рустем, он же наверх лезет, на самый гребень; а ну как сорвется? Может ведь! Наш… я хотела сказать, Ибрагим-паша… ты ведь помнишь, что с ним случилось? Поди угадай, что будет в таком случае с семьей изгнанника, даже если жена его с султаном в родстве. Может все же не поздоровиться и ей, и детям, будь они султану внуки или племянники…
Михримах вздрогнула снова.
– Говорят, как-то раз отец наш султан, узнав, насколько Рустем поднял налоги в подвластной ему провинции, приказал их снизить, а тот искренне удивился: как же это можно снижать уже назначенный налог? И народ, мол, не поймет, и казне урон… Отец наш султан стукнул кулаком по колену и подтвердил приказ, Рустем, низко кланяясь, заверил его в своем полном повиновении, – но потом все равно как-то так устроил, что налог снижен не был.
– Не слышала. – Михримах с трудом подавила желание язвительно ответить: «Мы-то с тобой налоги назначили бы куда разумнее, так ведь?»
– Зато он, как верноподданный, получивши в жены девицу от семени султана, «ритуал вползания» будет исполнять неукоснительно. – Орыся, только что лившая слезы, уже стала собой прежней, беззаботной и бесстрашной насмешницей. – Иной паша-воитель, пожалуй, и пренебрег бы: кто на него донесет, не жена же – а вот паша-казначей этот обряд станет соблюдать с особой скрупулезностью, гордясь оказанным доверием. Не только во время первой брачной ночи, но и потом, все те годы, что длится супружеская жизнь. Представляешь, ты ждешь его, томно раскинувшись на ложе, облаченная только в красоту свою, а он, войдя в опочивальню, каждый раз становится сперва на колени, потом на четвереньки, затем и вовсе ложится на брюхо – и так доползает к постели и вползает к тебе в объятия. Первый год это тебе даже лестно будет, второй – забавно, на третий ты про себя браниться начнешь, а все следующие – уже и вслух… Но бесполезно: достойный супруг каждый день, то есть ночь, год за годом, с гордым выражением всего себя все ползет и ползет, как клоп постельный.
– Веселее не придумаешь, – коротко согласилась Михримах. Ее прямо-таки передернуло.
– Ты что? – Орыся, почувствовав неладное, придвинулась к сестре вплотную, погладила ее по щеке. – Ты только не бойся… У нас все получится!
– Хорошо бы… – пробормотала Михримах, к которой вновь вернулось ощущение, что она перестает быть старшей. – Я боюсь только одного – не оказались бы наши ребята, мой и твой, в делах постельных еще более диковатыми. Мы, сокровища гаремной выучки, им не в коня корм будем… Ведь в их краях, кормилица рассказывала, после первой ночи, представляешь, кровь не на простыне надо показывать, а на рубахе!
– А я не боюсь. Научим… – Орыся махнула рукой, – наши ведь ребята, ты все верно сказала! Твой и мой!
– Тогда я тоже не боюсь… – вздохнула Михримах.
И опустила взгляд.
4. Визит госпожи
Михримах встала рано. Босиком и на цыпочках, чтобы не разбудить все еще спящую сестру, вышла в соседнюю комнату. Но не разбудить ночевавшую там кормилицу ей, конечно, не удалось.
– Что-то случилось? Куда ты в такую рань? – не на шутку встревожилась Эмине. И привычно начала ворчать, в четверть голоса, потому что тоже помнила о дремлющей через стену Орысе. – С ума я от этого ребенка сойду… Возраст невесты уже, а все равно что маленькая девочка, за которой нужен глаз да глаз. И все бегает куда-то, где-то носится. И секреты у них с сестрой, все-то сплошные секреты… с сестрой да с Узкоглазым, шайтан его побери… Совсем голову потеряла. Знать бы, от чего, да ведь, поди, и сама не знает…
Михримах лишь отмахнулась:
– Ничего не потеряла я голову! Есть кое-какие дела, о которых я, да, тебе не все рассказываю, ну так ведь я уже и вправду не маленькая девочка… Так, умываться, причесываться, одеваться и завтракать, только тихо. А после утреннего намаза съездим к одному человеку.
Кормилица только рот разинула. Девушка лукаво прищурилась и тоном ниже добавила:
– К Рустему-паше.
Эмине лишь руками всплеснула и одобрительно закивала:
– Вот и правильно, милая, так и надо. Хороший человек, на заслуженном месте. И жених видный, и ничего, что старше, пусть, это только хорошо, зато не обидит, всегда приласкает, лелеять будет, такой-то цветочек! Ведь какой подарок-то уже сделал, загляденье одно.