Дочь звёзд
Шрифт:
Прошло какое-то время прежде, чем она аккуратно обломала древко стрелы, вытащила из горла наконечник, и положила голову мужчины на землю. Девушка поднялась на ноги, посмотрела на свои руки…
— Надеюсь, что анах, забравший тебя, все понимает, и не станет отыгрываться, — прошептала она. — Прости, что оставляю тебя здесь, но я должна кое-что сделать. Я вернусь.
Она знала лишь один способ заставить богов услышать ее. Высокомерные мерзавцы любили только себя, и создали целые народы: чтобы их восхваляли, а сами в это время развлекались тем, что играли судьбами, смеялись с просьб простых смертных… Они игнорировали тех, кто взывал к ним, как проигнорировали и ее саму.
Но сейчас они все услышат.
Уже темнело, когда она добралась до алтаря Кмеида — Верховного Бога, повелителя Цитадели, Пристанища богов. Алтарь стоял на главной площади Ольменто, столицы Эттенберга, и чтобы перенестись сюда она потратила много сил, но на обратный путь, все же, еще осталось.
Алтарь выглядел, как закрученное древо с широкими голыми ветками, расположенное в центре квадрата, по углам которого стояли высокие каменные вазы с промасленной соломой внутри. Дерево не разламывалось, в нем не зарождалась жизнь. Оно было словно гостем из другого мира: и в это легко можно было поверить, стоило хоть один раз увидеть его в окружении четырех священных огненных столбов.
На площади было многолюдно, дождем здесь даже не пахло. Элениель было наплевать на то, что горожане сторонятся ее, оно и понятно: ее внешний вид вполне к этому располагал. По пути сюда она наломала сухих веток в пригороде, так что сейчас у нее было почти все, что нужно.
Девушка вступила на землю алтаря, и прямо на подношения уложила сухие ветки, после чего достала жменю соломы и положила туда же. Дело оставалось за малым, и хоть огонь не мог причинить ей вреда, она все же отошла подальше, подожгла обмотанную тряпкой корягу и швырнула в солому.
Дерево вспыхнуло в считанные секунды. На площади послышались крики и проклятия в ее адрес, но подходить ближе никто не осмелился. Считалось, что пойти против богов может лишь безумец-изувер, а от таких предусмотрительные граждане, как правило, держались подальше.
— Вы слышите меня, я знаю, так слушайте внимательно, — проговорила она, глядя на столб пламени с неестественными, золотыми переливами. Элениель подошла ближе, игнорируя сильный жар. Она почувствовала, что ее слова достигают цели. — Вы сделали меня изгоем, из-за вас мне нет места ни в одном из миров: и все же я никогда не жаловалась, никогда ни о чем вас не просила. Сегодня вы могли спасти жизнь человека, который обезумел из-за того, что вы потеряли тот проклятый кинжал, и он попал в руки смертного. Я помогла спрятать его, и вы передо мной в долгу. Но вы снова подвели меня. И на сей раз я не смолчу. — Элениель снова рассекла свое многострадальное, воспалившееся запястье, поморщилась и капнула кровью на одну из огненных полос под ногами, которые расползались от столба, словно корни. Пламя задрожало и стало темнее, зеваки, наблюдавшие за всем этим, закричали еще громче. — Я не знаю, произойдет ли это, но, если однажды я встречусь с вами — с кем-то одним, или сразу со всеми — мы вместе вспомним этот день. И клянусь, вы пожалеете о том, что вообще допустили мое рождение. — она сжала кулаки. — Это мое слово.
Столб пламени начал сжиматься, пока не стал размером с небольшую коробку, после чего задрожал и взорвался с оглушительным хлопком. Все заволокло густым паром: а когда он рассеялся, все увидели древо алтаря в окружении каменных ваз таким же; каким оно было до прихода девушки.
Элениель лишь покачала головой и пошла на выход, игнорируя рыдающих, восторженных верующих фанатиков.
Плевать на богов, плевать на них всех. Сейчас ей нужно быть совсем в другом месте.
эпилог
Элениель Легорэас считала себя достаточно зрелой, чтобы уметь противостоять любым жизненным неурядицам. Ей пришлось рано повзрослеть и осознать, как устроена жизнь. Судьба не раз подсовывала ей испытания: иногда внезапно, но на многие она подписалась добровольно, и со всеми до единого она справилась. Но случилось кое-что, чего она не могла предвидеть, и к чему невозможно подготовиться, и теперь она впервые не знала, как ей поступить дальше.
Смерть Аргаса Луру оборвала что-то внутри нее. Она жалела его, однако понимала, что Кьяра была права, и такой конец был неизбежен. Случилось то, что случилось, и они оба — если верить во всю эту чушь про Обитель бессмертных душ, куда анахи — Проводники отводят всех умерших — освободились от тяжелого бремени…. Но принять гибель Аргаса оказалось проще, чем молчание богов. Она снова и снова вспоминала их "разговор" в столице. Там-то они слышали ее, даже ответили по-своему, но почему проигнорировали тогда, когда были так нужны?!
Ненавидела… До скрежета в зубах, до дрожи в каждой клеточке тела… Эта неприязнь была сродни тому чувству, что она испытывала к покойному дружку Триши, только за столько лет это чувство усилилось во сто крат, вызывая едва ли не тошноту. Она не знала, что послужило "толчком" к началу этой ненависти, но всю свою жизнь она не ждала от богов ничего хорошего, презирала их… Так может, в этом и заключается причина их "глухоты"? Впрочем, да пошли они… Не до них сейчас…
Ей пришлось столкнуться с кучей вопросов, например, "Как принято хоронить усопших там, откуда он родом?". Они никогда не говорили о его прошлом, потому что даже спустя столько лет эта тема была запретной, но она навела справки еще тогда, проживая в гильдии, поэтому знала, где покоится его семья. И именно туда она перенесла его тело, чтобы предать родной земле.
Как оказалось, немногочисленные выжившие после той резни в далеком прошлом, снова вернулись сюда, и когда она оказалась посреди улицы, сжимая тело Аргаса… что ж, теплым тот прием назвать было сложно. Но она умела убеждать и без угроз и запугивания. Когда она объяснила все старосте деревни, тот подтвердил, что помнил семью Аргаса и его самого, и это успокоило жителей достаточно для того, чтобы забрать тело мужчины и подготовить его к похоронам, которые назначили на утро.
Она не спала той ночью, лишь бродила по округе с бутылкой местного пойла, из которой в итоге не сделала ни глотка, и на рассвете вернулась к часовне.
Проститься с ним пришли все местные жители — так у них было принято. Он был частью их общины, их большой семьи, а она… она была элларом, и в глазах всех присутствующих она видела то же презрение, которое появилось в глазах Аргаса той ночью, когда об этом узнал он. Кладбище раскинулось недалеко от скалистого обрыва с видом на море, и девушка решила, что и сама была бы не прочь провести вечность в таком месте…
Старейшина что-то быстро читал на неизвестном ей диалекте, местные иногда вторили ему, а сама она стояла немного поодаль. Элениель подошла лишь раз — перед тем как его тело, завернутое в красивую расшитую ткань бордового цвета, должны были поместить в священную усыпальницу. Она склонилась и поцеловала его в лоб, и в последний раз посмотрела в лицо, которое больше никогда не озарит мальчишеская улыбка.
Она развернулась и быстро зашагала прочь, не желая смотреть на погребение, как вдруг обратила внимание на мужскую фигуру вдалеке. Она не сразу поняла, кто это, но когда мужчина подошел ближе, когда она смогла различить черты его лица…. Она прижала руки ко рту. Растрепанные темные волосы, щетина, смуглая кожа….
Элениель сорвалась с места, и спустя считанные секунды оказалась зажата в медвежьих объятиях Даррена, и, наконец, почувствовала себя в безопасности. Достаточной, чтобы дать волю слезам, которые она тщательно сдерживала с момента возвращения из столицы.
Это было что-то невероятное — стоять рядом с ним, чувствовать его объятия… и осознавать, насколько сильно она по этим объятиям соскучилась… Ведь их встречи во сне были похожи на перешептывания душ, и хотя все эмоции были настоящими, физического контакта они были лишены. Элениель не знала, сколько вот так простояла в клетке его рук, но давящее ощущение в груди постепенно начало отпускать, позволяя ей привести дыхание в норму.
— Не устаю поражаться, какой же дурой ты иногда бываешь, Элениель… — она отстранилась от мужчины и посмотрела на него. Губы поджаты, а в глазах столько тревоги, столько злобы… Их взгляды встретились в тот момент, когда он на удивление нежно провел пальцем по ее скуле, и она при этом испытала ноющую боль. Надо же; а она и забыла об этом ушибе, который наверняка живописно украсил ее лицо… — Почему ты ничего не сказала мне?