Дочь
Шрифт:
Ну, ввалились в дом... Обыск только так, для проформы сделали, ничего, конечно, не нашли, взяли нас с Колей, посадили в автомобиль и привезли сюда. Коля бледный такой, а сам, знаете ли, все меня успокаивает: "Не бойся, мамочка, это недоразумение, нас выпустят". Он сейчас над нами в камере сидит!
– И, закрыв лицо платком, полковница горько заплакала.
– Я не за себя боюсь, за него, за Колю, ведь ребенок еще, совсем ребенок, - и снова заколыхалась от рыданий, - и за что же? За что? Ведь я же ничего не сказала, ничего! Знаете ли, - она перегнулась своим тучным телом в мою сторону и зашептала мне в самое ухо, - меня расстреляют! Я чувствую, я знаю, что расстреляют! Коля, мальчик! Что он без меня? Пропадет!
– И она опять залилась слезами. Я утешала ее, как умела.
Утром надзиратель принес в бумажке немножко мелкого сахара.
– Из верхней камеры молодой гражданин прислал...
– Коленька! Мальчик мой!
– шептала мать.
– Не надо, не надо!
– вдруг стоном вырвалось у нее.
– Как же это так, он без сахара, весь свой паек прислал. Возьмите, ради Бога, отдайте ему назад. Скажите, что не надо, у меня много.
– Она торопилась спустить толстые ноги с кровати, но в ту минуту, как она подходила к двери, надзиратель быстро повернулся, вышел и запер за собою дверь, а она, жалкая, растерянная, стояла с протянутой рукой и все причитала: - Мальчик мой! Коля! А? Прислал, себя лишил! Ах, какой он у меня добрый, какой добрый!..
Днем выпустили латышек. Вечером меня вызвали на допрос.
– Ну что? Как? Скоро вас выпустят?
– спрашивала полковница.
Мне не хотелось отвечать, а ей хотелось говорить о себе. И снова она повторяла то, что ее непременно расстреляют, говорила о Коле, о его большом, добром сердце.
А на другой день надзиратель, улыбаясь, опять принес от Коли дневную порцию сахара и кусочек селедки в просаленной бумажке, выданные накануне к ужину.
– Ах, какой он у меня, я, знаете ли, и не видывала таких, - говорила она.
– Господи, и вдруг расстреляют?! Ну скажите, ведь не могут же расстрелять ребенка? Ведь он еще совсем мальчик, совсем мальчик...
Ее отчаяние было так велико, она так бурно выражала его, что мне и в голову не приходило думать о себе, я изо всех сил старалась успокоить несчастную женщину. А она весь день охала, плакала, по ночам не спала, ворочалась, вздыхала, молилась. Я измучилась с нею.
На пятый день в камеру вошел надзиратель.
– Гражданка Толстая! Собирайте вещи!
– Куда?
– На волю!
Я торопливо стала укладываться, одеваться. Полковница суетилась и волновалась не меньше меня. Когда я уже была готова и надзиратель пошел к дверям, она вдруг сунула мне в руку что-то твердое.
– Передайте Коле, детям, когда меня расстреляют. Все, что у меня осталось...
– шептала она.
– Адрес, - и она сунула мне в карман записку.
– Эй, гражданка, поторапливайтесь, что ли!
– крикнул мне надзиратель.
Схватив вещи, я пошла за ним.
– Оставьте здесь, - сказал он, ткнув пальцем в чемодан, когда мы подошли к комендатуре.
– А куда же вы меня?
– На допрос.
Вынув из кармана носовой платок, я незаметно завернула в него твердые предметы, которые мне дала полковница, и крепко зажала их в руке.
"Если найдут - расстреляют", - мелькнуло у меня в голове.
Допрос был ненужной формальностью. Никаких данных о моей контрреволюционной деятельности у следователя не было, и меня снова повели в комендатуру. Чемодан мой был раскрыт, в нем рылись чекисты.
– Пройдите сюда, гражданка, - я попала в маленькую комнатку, где меня встретила латышка.
– Раздевайтесь!
– Зачем?
– Раздевайтесь, вам говорят! Обыскать надо.
Я сняла платье.
– Что вы, не понимаете? Раздевайтесь совсем.
На мне остались рубашка, чулки и башмаки.
– Все, все снимайте!
Стиснув зубы, покрытая липким потом, стояла я перед латышкой совершенно голая, в то время как она трясла мою одежду, выворачивала чулки. Невольно сжимались кулаки. Платком, в котором было завернуло что-то, принадлежавшее полковнице, я вытирала пот, струившийся по лицу.
– Это что?
– вдруг взвизгнула латышка. Из кармана пиджака вывалилась записка с адресом полковницы.
– И вам не стыдно?
– не сдержалась я.
Как ошпаренная, крепко зажав носовой платок, вылетела я из ЧК и, не останавливаясь, несмотря на тяжелый чемодан, почти бежала до Кузнецкого моста. Здесь я зашла в какую-то подворотню, развернула платок: сверкнули драгоценности - кольцо, серьги...
"Что же теперь делать?" - думала я, придя домой. Адрес у меня отняли, хранить драгоценности у себя дома опасно, за нахождение их в то время расстреливали. В кольце было девять и в каждой серьге по семь довольно крупных бриллиантов, пересыпанных рубинами, изумрудами, - вещи были аляповатые, безвкусные, но ценные.
На окне чахло растение. Я вытряхнула землю из горшка, завернула драгоценности в желтую компрессную клеенку, положила их на дно и снова посадила цветок. "Когда полковницу выпустят, она найдет меня", - думала я.
Прошло два года. Глиняный горшок с засохшим растением стоял уже теперь в кухне на полке. Каждый раз, взглядывая на него, я вспоминала круглое наивное лицо полковницы, ее грузную фигуру, сотрясающуюся от рыданий. "Где она? Почему не идет за своими драгоценностями?"
Мысли о ней были неприятны, и я старалась их отогнать. Да и не до того было. Приходилось с бешеным отчаянием бороться за существование: добывать дрова, пищу, чтобы не погибнуть с голоду. Против самого страшного врага мы были бессильны. Каждую минуту мы могли попасть в тюрьму по малейшему поводу или совсем без повода. Слухи, один страшнее другого, ползли по Москве.
– Отбирают оружие!
И все силы московских обитателей сосредоточивались на том, чтобы половчее избавиться от старого зазубренного кинжала, охотничьего ружья, финского ножа.
Мои знакомые ездили удить рыбу. Среди удилищ и сачков была ловко спрятана немецкая винтовка. Ночью они закопали ее в лесу где-то около Малаховки.
Сдавать оружие, как предлагали большевики, боялись. "Пойдут расспросы, откуда да как оно к вам попало, - еще расстреляют!"
– Ищут золото, драгоценности, камни!
И снова тревога. Своих драгоценностей у меня не было. Несколько золотых, оставшихся от матери, я давно проела. Но за бриллианты полковницы я беспокоилась. Что я ей скажу, если чекисты отберут у меня ее сокровища?