Дочь
Шрифт:
– Прошу вас, товарищи, выйти, - сказала она, - я желаю наедине побеседовать с заключенными.
Почтительно склонившись, комендант, а за ним помощники вышли из комнаты.
– Ну-с, товарищи, - сказала она, когда в конторе остались одни заключенные, - я, - и она ткнула себя в красную сатиновую грудь указательным пальцем, - представитель рабоче-крестьянской инспекции, с одной стороны, с другой - я - член женотдела. Товарищи! Наше рабоче-крестьянское правительство очень озабочено тем, чтобы граждане рабочие, крестьяне, вообще, так сказать, трудящиеся, заблудившиеся еще, вероятно, под гнетом буржуазного правительства, просвещались бы в духе социализма. Товарищи! Вы все должны идти с нами в ногу. Все должны помогать делу советского строительства. Каждый из вас должен, выйдя на свободу, постараться стать в ряды пролетариата, борющегося за свободу трудящихся. Кто здесь в лагере занимается просвещением?
Молчание.
– Кто работает с неграмотными?
– Я.
– Товарищ Толстая?
– Да.
– А как вы ведете партийную работу?
– Никак.
– Почему?
– Не сочувствую.
– Вот как. Это интересно. Но мы с вами побеседуем после. А теперь, товарищи, я прошу вас просто рассказать, как вы здесь живете. Хорошо ли вас питают? Получаете ли вы казенную одежду, достаточно ли дров?
Заключенные молчали.
– Товарищи, я вас спрашиваю: никто не жалуется на питание? на плохое обращение начальства?
Зло меня взяло.
– К чему эти вопросы?
– не выдержала я.
– Неужели вы не понимаете, что заключенные молчат совсем не потому, что жаловаться не на что, а потому, что скажи кто-нибудь слово: или в карцере заморозят, на работах замучают, или подведут под такую статью, что и в живых не останешься.
– Товарищи!
– воскликнула она снова.
– Товарищ Толстая ошибается. Я отвечаю за вас, я, - и маленький указательный палец опять воткнулся в сатиновую рубаху, - говорите. Не бойтесь.
Заключенные молчали.
– Ну!..
– Как мы будем говорить, когда мы не знаем, что нам полагается, - сказала я, - дают нам суп из мороженых картофельных очисток, хлеба не хватает, одежду предлагают старую, грязную... А разве мы знаем, что нам полагается?
– Это правда?
– обратилась инспекторша к заключенным.
– Чего там... конечно, правильно, - послышались голоса, - масла сполна не получаем, в карцер за каждый пустяк сажают... сахара тоже недовес.
– Так. Так. Что же вы молчали, товарищи? А? Несознательность. Да.
Ревизия кончилась, инспекторша уехала. Заключенные трепетали.
Несколько дней подряд приезжали какие-то люди, ходили на кухню, расспрашивали, что-то писали. Раза два появилась маленькая коммунистка в той же кожаной куртке, с кожаной фуражкой на голове. И каждый раз неизменно она заходила в нашу камеру.
– Товарищ Толстая!
– сказала она мне однажды.
– Хотите пойти в театр? Я скажу коменданту, чтобы он вас отпустил.
– Нет.
– Почему?
– Не пойду, и только.
Иногда она пробовала говорить со мной на политические темы. Говорила она заученные фразы о советском рае, о развивающемся сознании пролетариата, о грядущей мировой революции. Мне было скучно, большей частью я молчала. Она радовалась, когда я не сдерживалась и отвечала.
Я посоветовала Дуне подать коммунистке прошение об освобождении. Жалко было глядеть на это несчастное, безобидное, кроткое создание, томящееся неизвестно за что. Прошение написали, переписали, Дуня поставила крестик вместо подписи, кто-то за нее расписался, и стали ждать коммунистку.
Через несколько дней она пришла.
– За что арестована?
– спросила она, пробежав прошение глазами.
– Да хиба ж я знаю? Арестовали за что-то.
– Ну, ладно, давай, товарищ Дуня, твое прошение. Посмотрим, что можно будет сделать.
– Спасибо, милая барышня.
– Я не барышня, а товарищ. Вы, товарищ Дуня, в школу ходите?
– Хожу.
– Ну и прекрасно. Выйдете из школы грамотной сознательной гражданкой. Может быть, еще будете вместе с нами бороться за рабоче-крестьянскую власть, комиссаром будете...
Дуня смотрела на нее непонимающими наивными серыми глазами, но улыбалась, она была рада, что коммунистка взяла прошение.
– Такие у власти не бывают, - сказала я.
– Почему же это?
– обратилась ко мне коммунистка, как всегда жадная до споров.
– Честна слишком.
– То есть что вы хотите этим сказать?
– Ничего. Таким, как Дуня, место теперь в тюрьмах, в лагерях. У власти товарищи, гвардейские солдаты, с отстреленными указательными пальцами, грабители...
– Продолжайте, пожалуйста.
– ...грабители русской исконной старины.
Я вышла в соседнюю комнату, прикрыла дверь и быстро из-под изразца вытащила крест.
– Вот они, ваши честные работники из рядов пролетариата!
– сказала я, бросая на стол лоскутик с крестом.
– Вы когда-нибудь видели архиерейские одежды? Вот из этого комендант шьет платья своим женам, ограбляя монастырскую ризницу... Грабит заключенных, морит голодом, истязает...
Она слушала меня, широко раскрыв глаза, и вдруг вскочила:
– Дайте сюда.
Схватив лоскуток, она выбежала из комнаты.
Через некоторое время коменданта уволили. Я была спасена. Но староста была права: положение заключенных не улучшилось.
* * *
– Вставайте, Александра Львовна!
– А? Куда? Зачем?
Я открыла глаза, в комнате толпились кожаные куртки.
– Без разговоров! В театр.
– Почему так поздно? Я не хочу в театр, - пробормотала я.
– А вас и не спрашивают, гражданка, хотите вы или нет. Приказано.
– Обыск, - шепнула мне Александра Федоровна.
– Обыск? Опять? Почему же в театр?
– Ничего не знаю! Велено всем заключенным идти в театр. Лагерь оцеплен стражей.
– Что с собой брать? Деньги как?
– С собой берите, здесь все равно пропадут.
– А разве и здесь будут обыскивать?
– А как же? Затем и в театр всех загоняют, чтобы здесь дочиста перерыть...
"Как быть с дневником?
– думала я, торопливо одеваясь.
– Сжечь? Нет, жалко. Авось пронесет".
Выходим во двор, ярко освещенный факелами. Под деревьями между могильными памятниками вырисовываются кучки чекистов в остроконечных шапках. Они рассыпаны по всему лагерю. Шумят мотоциклетки, автомобили. Со всех сторон небольшими группами спешат заключенные в театр. В странном оцепенении, в полусне, я иду по двору. Мне кажется, что я никогда прежде не видела этого места, этих высоких деревьев, бросающих причудливые, нереальные тени, каменных глыб. "Должно быть, так в аду", - думала я.