Чтение онлайн

Книгу вырвали у нее из рук самым нещадным образом. Терри взял ее ладони в свои, принялся аккуратно растирать ласковыми неторопливыми движениями.

— Совсем окоченела, — подышал на них, отогревая, хотел сунуть себе за пазуху, но Гведолин не позволила, — вот и мерещится тебе всякое. Ладно, давай так. Я эту книжку с собой прихвачу, ознакомлюсь на досуге. Если там ничего страшного нет, тогда и тебе дам почитать. Ты мне доверяешь?

Мог бы и не спрашивать. Гведолин была уверена, что и своей матери, если бы она у нее была, оно не доверяла бы так, как ему. И что он в ней нашел? Она же обыкновенная, серая мышка. Полно таких. Сначала думала, ему интересно с ней возиться — учить читать, правильно держать перо, выводя буквы, постигать географию, изучать астрономию, корпеть над математикой, увлекать новыми играми, рассказывать о научных открытиях. Она видела, что Терри мясом не корми, дай только кого-нибудь поучить. Вот и пошел бы в школу преподавателем…

Когда он выздоровел, ей показалось — хотя нет, такого, конечно, не может быть, но тем не менее, — будто Терри отрабатывает долг. За то, что его вылечила. Невозможно не заметить, что после болезни он натянул на лицо хмуро-кислую маску, будто лимон проглотил. Возможно, он ведет себя так из-за обстановки у него дома: ссоры с родителями, подготовка к мнимой свадьбе… А может дело все-таки в ней, в Гведолин? Даже если так… она ему верит. Безоговорочно. Целиком и полностью. Наверное, так нельзя, но она решительно ничего не может с собой поделать.

— Доверяю.

На том и распрощались. Терри забрал книгу и ушел домой, сказав напоследок, что сегодня его ждет незабываемая ночь в обществе «Практического руководства по ведьмовству».

Этой ночью она была легкой. Легкой и невесомой, как пушинка. И странно — отчего бы это? Никогда ей не было так хорошо, как сейчас. Она шла — и люди расступались перед ней в толпе, убирались прочь с дороги. Чувствовали что-то? Конечно, как же иначе. Все они, смеявшиеся над ней раньше, презиравшие ее, безграмотную нищенку, теперь чувствовали ее силу. Ее невозможно было не увидеть, не ощутить, не пропустить через себя, склоняясь от восторга, дрожа от ужаса.

Огонь, вода, земля и ветер. Стихии, не подчинявшиеся прежде никому. Никто не мог с ними совладать. А она — могла. Теперь могла.

Звуки и те слышались иначе. Резче, четче.

Вот дождь барабанит по карнизу. Сильный ливень. Слишком громко. Нет, не дождь. Это старьевщик катит по улице свою тачку. У тачки разболтались колеса, и от этого ее швыряет и бьет по мостовой.

Бам-трям-бам…

— Проснись…

Зачем? Просыпаться не хочется. Ведь тогда все снова станет как прежде. Кем она была раньше? Каплей воды в океане. А сейчас она — сам океан. И горный воздух, и раскаленная лава, и чистый родник, и красная пустыня, и выжженная степь. Она сейчас — целый мир. Разве можно от такого отказаться? Лишь бы старьевщик не мешал. Почему он до сих пор не уходит? Гремит и гремит своей тачкой, чтобы его Засуха прибрала!

Бам-бам-бам…

— Проснись… Проснись!

Неимоверным усилием воли Гведолин заставила себя открыть глаза. И не поверила им, думая, что попала из сна в сон.

Дым был повсюду. Прогорклый воздух заполнял легкие, на грудь давил тяжелый булыжник. Веки, едва открывшись, тут же смыкались вновь. Она принялась тереть их и не прекращала до тех пор, пока слезы не хлынули из глаз, смывая остатки грез и нагнетая неотвратимость реальности.

По карнизу барабанит град. Град? Сейчас конец зимы. В это время года града в Мерне не бывает…

За стеной послышался грохот, что-то рухнуло. С треском распахнулась входная дверь и рухнула тоже. В спальню ворвался огненный столп.

Гведолин обдало жаром так, что показалось — кожа сгорела до самых костей.

От боли она проснулась окончательно. Во сне не бывает так больно. Так страшно и жарко. Так бывает, только когда случается…

Пожар.

Все еще не веря в происходящее, она повернула голову. Огонь подобрался к соседней кровати. Там Агата. Точнее — была Агата. Пламя уже опаляло ее бездыханное тело, лизало волосы, обугливало лицо.

Гведолин металась от кровати к кровати. Тормошила, толкала, кричала, срывая голос, кусая губы до крови. Знала, что бесполезно — все в этой комнате мертвы, все до единого. Но не могла остановиться и металась все равно. Если бы теплилась хоть какая-то надежда, если бы их еще можно было спасти… Но как она не пыталась разглядеть ауры еще недавно мирно спящих людей, тех, с кем она делила кров и работу, их не было видно. А без ауры человек не живет.

Они умерли легко — заснули и не проснулись. Надышались во сне едким дымом, выделяемым при горении. Повезло. Все лучше, чем сгорать заживо.

Оторвав полоску ткани от простыни, Гведолин плеснула на нее воды из кувшина для умывания, закрыла нос и рот, связав концы повязки на затылке. Затем упала на четвереньки, почти уткнувшись в пол. Внизу меньше дыма — она помнит, Терри рассказывал, как нужно вести себя при пожаре.

Почему она проснулась? Одна из всех, спящих в общей женской комнате?

Почему не отравилась душным горелым дымом?

Что же делать? Думай, Гведолин, думай…

Думать не хотелось. Умереть проще. В голове витали обрывки мыслей, за которые она пыталась уцепиться всеми оставшимися сипами, ухватить, не отпускать. Получалось плохо. Особенно назойливо маячили осколки воспоминаний о каком-то выходе… Выход… какой выход? Она должна вспомнить… Кажется, кто-то сказал, что выход есть всегда. Кто это был? Когда? Неважно. Теперь уже неважно. Она должна, нет, просто обязана найти выход.

Нужно бежать. Но куда? В дверь нельзя. За ней полыхает, как в жерле Засухи. Окно! Но до него еще нужно добраться, преодолев огненную полосу. Затем открыть, а дальше? Третий этаж — высоко. Спрыгнуть? Если и выживешь, останешься калекой…

Некстати вспомнился сон, из которого назойливый голос выдернул ее в это жуткое пекло. Ведьма? Ладно, чтоб вам всем…

Очень хотелось пигь. Губы растрескались, в горле пересохло. А ведь во сне она могла быть всем, чем пожелает… Во сне она была болтливым родником. Рокочущим водопадом. Ласковым морем. Стремительным цунами. Какой замечательный был сон… Жаль, что так быстро кончился.

Женщины, лежавшие на кроватях, занимались пламенем одна за другой. И вещи. Рядом лопнул масляный светильник, Гведолин едва успела увернуться. Казалось, горели даже жестяные тазики для умывания.

Все, хватит… Нужно дойти до окна. Попробовать прорваться сквозь пламя.

Ее действия казались ужасно медленными, руки ватными, голова окутана дымом, глаза слезились так, что ничего не было видно. Будто во сне она встала, оттолкнула ногой горящий стул, голыми руками отбросила начавшую валиться на нее полыхающую портьеру. Голыми руками! Нет, она точно не выживет. Даже если дойдет до окна, спрыгнет и не свернет себе шею, умрет от ожогов.

Почему она до сих пор жива? Здесь душно и жарко, как в общественной бане на соседней улице, куда они ходили мыться каждую неделю. Тогда огонь в парильной комнате почитался за благо, они смеялись, плескали ковшик студеной воды на раскаленные угли. Те шипели и плавились. И раскалялся жар…

Жар раскалялся.

По мнению Гведолин, она давно должна была превратиться в обугленную головешку. Но странное дело — по мере того, как она продвигалась к окну, пламя словно отступало с ее пути. Касалось рук и ног, жалило, нещадно кусало, но не набрасывалось так, чтобы навсегда упокоить ее здесь, в маленькой общей спальне ненавистного работного дома.