Чтение онлайн

Отец копается в карманах плаща. Разыскивает посадочные талоны. Они у него в чемоданчике, в старом, потертом чемоданчике поросячьего цвета, однако он их упорно ищет в карманах. Но Сэцуке молчит и даже не оборачивается. Все и так понятно. Она большая девочка, ей должно быть все понятно.

– Тебе должно быть все понятно, - сказал ей в ту ночь врач. Мамина рука свешивалась с носилок, внезапно увядшее лицо неестественной синевой выделялось на белизне подушки, и... и - глаз. Глаз. С того места, где стояла Сэцуке, она видела только один мамин глаз, словно живущий отдельной от тела жизнью.
– Тебе должно быть понятно. Ты уже взрослая.

– Я не хочу ничего понимать!
– закричала она и кинулась к маме, но врач ее перехватил, прижал к своему пропахшему едкими лекарствами халату, а она продолжала рваться к этому страшному глазу, как будто загипнотизированная, как будто злое существо поселилось в таком родном теле, безнаказанно пожирало с детства знакомый запах и дразнилось, дразнилось, дразнилось!

"Не вспоминай", - посоветовал Эдвард.

Причальные краны неуклюжими аистами подцепляют массивное тело и останавливают его падение, остатки анимы сверкающими брызгами, серебристой пылью осаждаются на их клювах, стекают вниз, ослепительно вычерчивая в синеве жизни стартовые мачты, спутанные щупальца труб и проводов, которые тоже начинают шевелиться. А снизу поднимается пассажирская капсула.

– Береги себя, - говорит отец. Обычные слова вежливости, приправленные имбирем.

– Я ненавижу имбирь, - шепчет мама.

– Ты ненавидишь меня, - поправляет отец. Без злобы, без раздражения. Констатация факта. Шершавое слово учителя логики. А сейчас, дети, мы займемся констатацией фактов.

– Уважаемые пассажиры! Уважаемые пассажиры! Объявляется посадка на рейс 431 до Хэйсэя! Объявляется посадка на рейс 431 до Хэйсэя! Посадка будет проходить через ворота 16 главного здания!
– кошка налакалась еще больше молока и лениво промурлыкала заученный текст. Хотя, может быть, она читает его по экрану "Нави" - свернулась на кресле, протянула лапку к клавиатуре и вслух мяукает бегущие строчки.

– Об этом теперь бессмысленно спорить, - устало говорит мама.
– Береги дочь. Ты ведь знаешь...

Ты ведь знаешь, что у меня нет шансов. Вот, что она хочет сказать. К голосовому процессору идут противоречивые сигналы, умная машинка в недоумении. Она даже успевает произнести часть того, что произносить не стоит. Сэцуке, не оборачиваясь, прекрасно представляет милую сцену семейного прощания.

Папа в обвисшем пепельном плаще с вывернутыми карманами (посадочные талоны так пока и не нашел), черные перчатки, полосатые брюки - неуклюжий стебелек для крупной головы. Седые волосы торчат какими-то клочьями, в черных очках ничего не отражается. Пустота.

Мама в коротком плащике-разлетайке, похожая на старшеклассницу. Смерть, поселившаяся в ней, превратила маму в хрупкую старшеклассницу. Даже юбку она надела клетчатую. Зато чулки - ослепительно белые, как простыни на ее больничной койке. Еще один неуклюжий стебелек для увядшего бутона. И очки. Взрослые любят темные очки.

Два отчуждения, соединенные тонкой паутинкой. Паутинка - это Сэцуке. Так ей хочется думать.

И теперь она сама - обычный подросток в желтой куртке, в такой же клетчатой юбке. Только колготки темные. И нет очков. А они бы не помешали. Ведь слезы проложили по щекам две мокрые полоски - соленые русла печали и расставания. Почему люди плачут? Потому что исчезает предмет их любви или привязанности, говорит бесстрастным голосом преподаватель психологии. Как просто!

– Все счета оплачены, - говорит отец.
– Корпорация "МЕХ" открыла на тебя именной счет. Я буду следить за его пополнением.

– Наркотики стоят дорого, - усмехается мама.
– Дороже анимы. Теперь-то я узнаю, что такое счастье...

Сэцуке сжимается, так как знает - сейчас последует прощание. Отвратительный спектакль бездарных актеров. Краем глаза девочка смотрит на идущих к воротам людей. Они уже попрощались. Обнялись, поцеловались, еще обнялись и разошлись. Каждый по своим делам.

– Сэцуке, - искусственный голос мамы. У нее теперь много чего искусственного. Даже обида на отца поддельна.

Сэцуке качает головой и обнимает Эдварда двумя руками. Главное - не разреветься, не дать растаять льдинке в горле. Не плакать и не кричать. Они давно попрощались. Попрощались в тот день, когда врач сказал, что Сэцуке должна все понимать.

– Не надо, - говорит отец.
– Иди сама.

Он что-то понимает. Неужели он что-то понимает?

– Отбери у нее медведя, - внезапно говорит мама. Жестокие слова.
– Девочке ее лет не пристало приходить в новую школу с игрушечным медведем.

– Это не просто школа. Это специальная школа, - с ледяным спокойствием отвечает отец.
– У них свои методы. Я посоветуюсь с учителями.

– Они посоветую отдать медведя в детский дом, - скрипит мама. Тихий, неуверенный скрип, словно садится батарейка в приемнике.

– Я решу эту проблему. Обещаю. Уходи.

Стучат каблуки.

2

Туша дирижабля, пассажирская гондола и хобот коридора сходятся, встречаются, потоки серебра окончательно высвечивают, очерчивают холодным сиянием стартовую машинерию, натягиваются провода, кальмар обхватывает тело кашалота, и происходит вспышка. Это настолько неожиданно, что Сэцуке вскрикивает и отворачивается от окна. Прижимает ладошки к глазам. Теперь есть повод поплакать.

– Надо быть осторожнее, - на плечо опускается рука отца. Он не сюсюкает, не вопрошает фальшиво-заболиво о том, что случилось, не приседает перед ней, стараясь отвести ладони от глаз. Сэцуке ему благодарна. Медведь неудобно зажат локтем и отец забирает его.

Начинают завывать сирены. В шорох шагов вплетаются нотки беспокойства. Кто-то подбегает к окнам, кто-то наоборот отскакивает. Сэцуке осторожно оглядывается. Ей кажется, что отец строго скажет: "Не смотри", но он молчит. Багровые пятна растекаются по темным стеклам его очков.

Ему действительно хочется сказать: "Не смотри", снова закрыть Сэцуке глаза ее собственными ладошками, но он не произносит ни слова. Потому что мир жесток. Потому что каждый должен понять - насколько жесток мир, и как хрупка жизнь человека. Именно поэтому существует корпорация "МЕХ", именно поэтому существует фонд "Стереома". Два паука, опутавших мир-города стальной паутиной своей власти и... и жизни.

Пол содрогается, мигают и угасают лампы, аэропорт погружается в густой красный сумрак, настолько плотный, что кажется - сам воздух сгустился, уплотнился, стал твердым, и теперь его впору не глотать, а выгрызать по кусочкам.

Продолжают выть сирены. Из пола вырастают ограждения безопасности, и помещение рассекается силовыми сталагнатами. Каждый человек в своей пещере. Самое страшное сейчас - паника. Главное - погасить возможные очаги паники.

– Что это?
– спрашивает Сэцуке.

Под потолком вспыхивает множество крошечных солнц, разноцветные лучи плотным дождем падают на людей, и наступает невероятная тишина. Словно все знают - нельзя двигаться, нельзя кричать. Можно (и нужно) только стоять и смотреть.