Чтение онлайн

Он надевает сверху пиджак.

Я не приложила ни малейшего усилия к этой победе, но всё равно триумфую. Он выглядит, как новая монета. Слегка промокшая, но не утратившая ни лоска, ни достоинства.

– Вы… Молодец, – сначала комментарий срывается с губ, потом я тянусь к ним, испугавшись. Смотрю в мужское лицо и замечаю, как левый уголок рта приподнимается.

Вы… Издеваетесь или смеетесь так?

– Спасибо, – мужчина склоняет голову, задерживая ее внизу на целую секунду. Застегивает пиджак на верхнюю пуговицу. Поправляет манжеты и лацканы.

Самое время развернуться и выйти, но я продолжаю стоять, хватая воздух ртом.

Он, кстати, снова пахнет для меня морем. Не нашим. Каким-то другим.

Разговор между нами закончен. Депутат делает шаг навстречу, только не ко мне, а ко выходу. Я отмираю, но шагаю не прочь, а наперерез, чтобы забрать салфетки.

Какое-то время мы двигаемся параллельно.

Когда ровняемся, я речитативом вычитываю его плечу:

– Еще раз извините. Мне очень жаль. Я не хотела. И если нужно будет оплатить химчистку… – Повторяю дядины слова, как будто имею малейшее представление, сколько это может стоит. Хотя в реальности нет, конечно. Возможно, придется выложить сумму, за которую я собиралась месяц жить после поступления. Но лучше так, чем чувствовать себя безрукой дурой, которая даже ошибку свою исправить не способна.

Я успеваю взять салфетки и развернуться, не получив намека на ответ. Андрей Темиров – подойти к двери и даже открыть ее.

Я думала выйти за ним, сделав вид, что тишина в ответ меня не обижает, но торможу, догнав, а он неожиданно оглядывается.

В пальцах хрустит упаковка с салфетками. Горло снова сохнет. Он так близко… Взгляд такой прямой…

– Как тебя зовут? – Спрашивает спокойно, слегка кивнув подбородком.

Даже если это нужно ему, чтобы проконтролировать, уволили ли дуру-Лену, всё равно врать не смогла бы.

– Лена.

Кивает.

– Сколько лет?

– Двадцать… Один будет скоро. Через месяц.

– Приезжаешь на работу или местная?

– Местная.

Сама не понимаю, почему отчитываюсь, как на духу.

Зачем вы собираете мою биографию?

– Отец не против, что ты официанткой работаешь?

– Отца нет. Димитрий мой дядя. Я у дяди работаю...

В уборной снова тишина. Я жду, что депутат отвернется и выйдет. Но он продолжает смотреть мне в лицо, о чем-то размышляя.

Сжимаюсь пружиной, готовясь к плохому. К хорошему я не умею готовиться.

Ухо мужчины немного опускается к плечу. Взгляд становится еще более внимательным. Мне перестает хватать воздуха. А может быть я просто забываю, как дышать.

– Почему ты не сказала, что виновата не ты, Лена? Причем ни дяде, ни мне?

Его внимательность и вопрос становятся для меня слишком волнительным откровением.

Вы… Видели? Вы поэтому на меня не злились?

Но что ответить – я не знаю. Молчу и смотрю в ответ, как умная благодарная собака.

Он ждет какое-то время, но бесконечно ждать не будет.

Когда я исчерпываю отведенный на себя лимит молчанием, моргает. Я тоже. Только сейчас.

– Не извиняйся за то, в чем не виновата. И не позволяй к себе прикасаться, если сама не хочешь. Ты же гречанка, Лена. К тебе без спросу мужчине прикасаться нельзя.

Его слова производят на меня ошеломительный эффект, который внешне если как-то и выражается, то в испуге.

Отвернувшись, мужчина толкает дверь и выходит. А я смотрю, как она медленно приближается, пока не захлопывается перед носом, ограждая нас с салфетками от всего мира.

Лена

Закончив обычные утренние обязательства, сдергиваю с шеи фартук и вешаю его на крючок.

Обмахивая лицо ладонями, выхожу из кухни в большой зал Кали Нихта.

Здесь безлюдно и прохладно.

Хорошо.

И может в любой другой день я бы посидела тут или поднялась к себе в комнату, чтобы немного поваляться прежде, чем приступить к дальнейшей работе, но сегодня всё не так.

Взглядом ловлю стоящего между лестницей и столиками дядю Димитрия. Он смотрит на меня, сложив руки на груди и нахмурившись.

Злится до сих пор.

Только и я тоже злюсь.

В разрез с привычной «традицией», я до сих пор не извинилась перед ним за произошедшее.

Он, конечно же, это заметил. Ждет.

Но «исправлять оплошность» я совершенно точно не буду. Мне не за что просить прощения.

Упрямо сжав губы, перестраиваю маршрут. Подхватываю со стула сумку с полотенцем, солнцезащитным кремом и сланцами и направляюсь к выходу.

Меня, конечно же, никто не уволил. Если говорить честно, это было бы скорее наказание не мне, а самому дядюшке и тетушкам.

Ну вот где вы в разгар сезона найдете человека, способного исполнять любую работу в ресторане? Я же не просто официантка. Не просто подмастерья на кухне. Я здесь выросла. Я умею делать всё. И мету. И крашу. И разношу. И собираю. И готовлю. И драю. И общаюсь по закупкам. И устраиваю вечерние программы. И инстаграм наш веду.

Будь я посмелее, назвала бы себя незаменимым человеком в Кали Нихта, но дело в том, что это скорее проблема для меня, чем преимущество.

Но если изначально вывернутый на депутата кофе казался трагедией, то теперь… Я внезапно нашла в произошедшем позитив.

Меня наказали запретом участвовать в пятнично-воскресных выступлениях на протяжении месяца. Дядя не знает, что это последние мои месяцы работы у него. И пусть для моей души наказание жестокое, но, с другой стороны, так даже лучше. Я отвыкну. Все отвыкнут. Мы поймем, что можем друг без друга.

Я, в ответ на наказание, перестала быть сверх старательной и переживательной.

Слова Андрея Темирова сработали странным тумблером. Голову утяжелили новые мысли. А вдруг я правда могу позволить себе больше, чем всегда считала?

К примеру, просто валяться на пляже с девяти до двенадцати в свои законные летние каникулы?

Под моим сарафаном – купальник. В кармашке лежат деньги из коробки. Я не просто расстелю полотенце на мелкой гальке. Я заплачу за шезлонг, зонтик и отдохну нормально.

Кстати, кроме запрета петь, дядя еще лишил меня чаевых за тот вечер. За ужин старосты не платили (это был вклад семьи Шамли в важное для всех нас мероприятие), но по завершению наш староста вручил дяде конверт с благодарностью. Большую часть он взял себе, конечно же, но и с сотрудниками поделился.