Чтение онлайн

— Удивительная память! Это и правда хроника?

— Нет, это другое, история «Женитьбы на барышне Дай», фрагмент романа «Тайные повести из Пионового павильона». В этом романе есть иллюстрация, на которой император Сюань-цзун и Ян-гуйфэй милуются в Пионовом павильоне, а за ними, облизываясь, подглядывает из тени пионов поэт Ли Бо. Это чрезмерно пикантный роман в китайском духе, и об У Циньсю там говорится лишь в нескольких строчках, которые, однако, практически дословно совпадают со словами из свитка. Думаю показать рукопись кому-нибудь с филологического факультета… А вообще, этот прекрасный пассаж запоминается без малейших усилий!

— Вот как. Но я с трудом воспринимаю на слух китайские обороты… Мне нужно иметь перед глазами текст и вникать в каждый иероглиф, чтобы понять их.

— Ну тогда я буду выражаться попроще.

— Спасибо, мне так будет легче.

— Ха-ха-ха. Короче говоря, речь про дядьку по имени Сюань-цзун, китайского императора-развратника, которого часто рисуют на бумажных фонарях на пару с Ян-гуйфэй. Отличился он массой хороших дел: усмирил варваров, получил небесный мандат на правление, отделил крестьян от солдат, искоренил фальшивые деньги… Но Ян-гуйфэй будь здоров как водила его за нос, и поэтому он назначил на важные посты многих никчемных приспешников из рода Ян, начиная с ее братца Ян Гочжуна. Наконец, прогнав всех верных вассалов и окружив себя изменниками, он предался разврату. И в конце концов выстроил в своем огромном дворце на горе Ли украшенную золотом и серебром купальню, провел туда воды горячих источников и нежился там вместе с Ян-гуйфэй. Как в песне поется: «С тобой, милая, рядом куда угодно пойду»…

— Ого… Ну это вы уж чересчур фамильярно…

— Однако тебе придется принять все за чистую монету. Да тут и нет ни капли брехни! Эта история лежит в основе старинной песенки, что недавно снова вошла в моду, — «Куда угодно». Даже свидетельства имеются!

— Серьезно?

— Разумеется. Помнишь, как она начинается? «С тобою, милая, рядом, никуда мне больше не надо — ни в Сахару, ни в Ниагару. Давай же с тобою вместе вознесемся на небо и на зависть всем звездами станем». Хотя это, пожалуй, уже слишком…

— Но какое отношение это имеет к свитку?

— Самое непосредственное! Ты слушай. Тут ведь китайская история, с наскоку в ней не разобраться, понимаешь? Как культурный Сын Неба, Сюань-цзун очень любил искусства, привечал и баловал плешивых поэтов-пьянчужек вроде Ли Бо и даже приказал юноше восемнадцати или девятнадцати лет, У Циньсю, изобразить места, известные во всем мире своей красотой. То есть он отправил того в путешествие, чтобы потом наносить свои императорские визиты не выходя из дворца. Похоже, Ян-гуйфэй его надоумила.

— Этот юноша был гениальным художником…

— Вне всяких сомнений. Ведь, несмотря на юный возраст автора, картины его могли соперничать со стихами величайшего поэта древности и современности — плешивого Ли Бо. Выходит, он явно что-то мог. Однако умер он рано и при несчастливых обстоятельствах, так что ни он сам, ни его работы практически не известны. Как я и говорил, о нем имеются упоминания как в хрониках того периода, так и в недавних летописях, но годы и имена разнятся, поэтому трудно докопаться до правды. Однако у нас есть доказательства, подробно изложенные в этих документах, и будущим историкам волей-неволей придется изучить это дело.

— То есть свиток представляет собой весьма ценный исторический документ?!

— Нет, он не просто ценный… Но вернемся к нашей истории. Итак, этот молодой У Циньсю, сдавший государственные экзамены, целых шесть лет путешествовал и рисовал по приказу императора. И вот, спустя долгое время, в четырнадцатом году эры Тяньбао, вернулся он в столицу Чанъань и представил свои работы Сыну Неба, который остался крайне ими доволен и тут же одарил художника высочайшими почестями и сосватал ему в жены барышню Дай. Кроме того, император пожаловал У Циньсю небольшой дом с красивым садом, по размеру как раз достаточный для спокойной жизни без посторонних, и наделил его всяческими благами. И первое время жили новобрачные как в сказке. Но только успели У Циньсю с женой свить свое гнездышко, как настала, так сказать, увертюра к падению великой династии Тан — повсюду в Поднебесной стали появляться дурные предзнаменования и ростки будущей смуты. Но сам Сюань-цзун не верил предостережениям, обвинял преданных слуг в том, что они портят императору настроение, и даже казнил некоторых. Видя эту несправедливость, расстроился У Циньсю и решил мастерством своей кисти избавить императора от заблуждений и вернуть мир и спокойствие всему государству. Открыв сердце супруге, госпоже Дай, он спросил, готова ли та пожертвовать жизнью ради мира и покоя в Поднебесной, и добавил, что сам погибнет после нее. И госпожа Дай ответила, что ради любимого с радостью сделает все что нужно.

— Как восхитительно!

— Чистый китайский стиль. Затем У Циньсю нанял под большим секретом плотников и штукатуров, чтобы они выстроили в горах, подальше от столицы, хижину, точнее, мастерскую. И вскоре была готова причудливая постройка с окнами под крышей, чтобы никто не мог заглянуть в нее и увидеть, что творится внутри. В центре стояло застеленное белым покрывалом ложе. Подготовив достаточно дров и провианта для долгой осады, а также защиту от холода и от мух, У Циньсю тайком перебрался туда вместе с супругой. И вот однажды, в одиннадцатую луну, супруги дали клятву, что встретятся на том свете, выпили на прощание, и госпожа Дай, вдоволь наплакавшись и освежив лицо косметикой после ритуального омовения, накинула на себя белые одежды и в дыму благовоний легла на ложе, а У Циньсю накинулся на нее и задушил. Затем он раздел тело, аккуратно разложил его, разбросал благовония и цветы, сжег амулеты для изгнания злых духов, развернул свиток, подготовил краски и приступил к труду всей своей жизни.

— О, как удивительно! Совсем не та история, что о происхождении храма…

— У Циньсю собирался рисовать тело своей жены каждые десять дней, пока от трупа не останутся одни белые кости, и, сделав около двух десятков рисунков, вручить их императору Сюань-цзуну, чтобы тот, благодаря силе искусства, ощутил бренность и быстротечность человеческой жизни и содрогнулся от ужаса. Но в то время не существовало никаких противопаразитарных средств, и, несмотря на зиму, труп разлагался так быстро, что У Циньсю не успевал закончить картину, как тело меняло свой облик. Не сумел он завершить и половины задуманного, как остались только волосы и кости. Наука тогда была в зачаточном состоянии, и, видимо, он рассчитывал, что на воздухе труп будет разлагаться с той же скоростью, как и в земле. Невероятной выдержки человек, конечно…

— Может, все из-за отопления? Ведь в хижине было тепло…

— Не исключено. Уж о системе охлаждения он явно не позаботился, к тому же при температуре ниже нуля краски-то замерзли бы! Но, как бы то ни было, У Циньсю, чья верность императору достигла фанатичных масштабов, не ожидал, что из-за его просчета все пойдет прахом, и оказался ошарашен… Вложить столько сил в работу, пожертвовать своей молодой женой — и потерпеть сокрушительное поражение! Тут, само собой, впору вопить от горя! Наконец он решил: я снова проигнорирую человеческую мораль ради Поднебесной! Влекомый безысходным, отчаянным желанием увидеть труп, он бродил по соседним деревням, искал красивых женщин, пытался с ними сблизиться и обещал нарисовать их, а потом заманивал в горы и убивал, после чего несчастные становились его моделями.

— Ох… По-настоящему роковая верность императору и родине!

— Да… У японцев такой настойчивости не бывает… И обликом У Циньсю сделался страшен. Щеки впали, нос заострился, а глаза стали блестеть, как у демона. Волосы взъерошенные, одежда грязная, сам — кожа да кости, короче, страшный как смерть! В общем, все женщины, кого он хватал за рукав, в страхе убегали куда подальше. Так продолжалось из месяца в месяц. За это время исходил он и ближние, и дальние селения, но слухи успели распространиться по всей округе, и куда бы он ни пришел, отовсюду его выгоняли. Однако, к счастью У Циньсю, о домике в горах никто не догадывался, поэтому он спокойно жил там, избегая расправы. Но, несмотря на преграды, возникающие на пути У Циньсю, желание его послужить на благо отчизне не только не пропало, а, напротив, лишь укрепилось. Наконец получил он прозвище Распутный Отшельник — как Синяя Борода на Западе.

— Распутный Отшельник… жаль, что его так прозвали…

— Поверь, ему было на это плевать. У Циньсю лишь изменил тактику: теперь он планировал отыскивать свежие могилы девушек и женщин и под покровом ночи уволакивать тела к себе в горы. Но, как говорят в народе, покойника унести — троих надо. Труп — особенно тот, что начал разлагаться, — не имеет устойчивого центра тяжести и нести его на спине трудно. У Циньсю старался изо всех сил, но руки у него были слабые, ведь ничего тяжелее кисти он отродясь не держал. Поэтому аккуратно нести труп у него никак не получалось: то здесь уронит, то там запыхавшись остановится, чтобы перехватить получше. И вот однажды на рассвете крестьяне заметили его в лучах утреннего солнца. До них давно доходили слухи о Распутном Отшельнике, поэтому, нисколечко не удивившись, они закричали: «Злодей! Развратник!» — и ринулись в погоню. Тогда наш Распутный Отшельник бросил тело и был таков. Несколько следующих дней, несмотря на весеннее тепло, его словно пронизывал холод трупа, и даже когда У Циньсю разводил огонь в хижине, у него зуб на зуб не попадал.