Докладывать мне лично! Тревожные весна и лето 1993 года
Шрифт:
Филатову не нравилась эта фотография. На ней Президент был холодным и безжалостным, готовым, казалось, переступить через любого, кто окажется на его пути. Ельцин на ней был совсем не таким, каким его уже знал Сергей Александрович — то сдержанным и открытым, даже простодушным, то очень импульсивным и целеустремленным, расчетливым и хитрым. Конечно, Филатов видел разного Ельцина, решительного и энергичного, азартного и бесшабашного, готового броситься в атаку на «партократов», взобраться на танк или баррикаду, под рев толпы поднимать руку, зажатую в кулак в знак солидарности или тыкать пальцем, пренебрегая всеми элементарными законами вежливости и этикета. Но жестоким и циничным он его не видел никогда.
Фотографию эту ему передал начальник охраны главы государства и сообщил, что она очень понравилась Борису Николаевичу. После этого Сергей Александрович посчитал вполне уместным поместить ее у себя на столе, тем более, что больше нигде и ни у кого он подобного снимка Президента не видел.
Вообще Филатову нравились другие фотографии, например, та, где они вместе с Борисом Николаевичем в президиуме съезда — Ельцин, задумчивый и озабоченный, сидит и смотрит в зал, а Филатов, стоя, склонился к нему и что-то говорит, устремив взгляд на делегатов, похоже, наставляет будущего Президента, как надо ему действовать и что предпринимать. Или другая фотография, где они с Ельциным сидят в одном из залов французского парламента на фоне белоснежных стен с позолоченным орнаментом, оба усталые от тяжелой дипломатической миссии, которую успешно выполнили во время визита во Францию в прошлом году.
Филатов еще раз посмотрел на снимок Президента у себя на столе. То ли нервы с утра уже натянулись до предела, то ли свет, играя бликами, как-то пе так падал на блестящую поверхность стекла, но Сергею Александровичу вдруг почудилось, что Ельцин медленно, как бы нехотя, поворачивает голову в его сторону. Еще немного, еще совсем маленький поворот головы и он бы наткнулся глазами на Филатова! Руководитель Администрации Президента даже слегка отклонился в сторону, чтобы не попасть в поле зрения своего патрона — так явственно ему почудилось «оживление» фотографического образа. Казалось, еще немного и он услышит недовольный голос шефа: «Что же это вы, Сергей Александрович! Допустили в администрации такой бардак! Фашисты, понимаешь, у вас здесь чувствуют себя, как в родном доме! Я вас назначил на такую должность, а вы… не справляетесь со своей работой! Правильно говорил мне Хасбулатов. Подвели вы меня!»
Филатов закрыл, затем снова открыл глаза, чтобы стряхнуть с себя страшное наваждение, немного посидел в раздумье и решительно снял трубку аппарата прямой связи с Президентом.
Через некоторое время Указом Президента Российской Федерации начальник хозяйственного главка Администрации Президента был уволен со своего поста. Преемником его на этой должности стал заместитель Василия Степановича, недавно приехавший в Москву из Якутии, Павел Павлович Бородин.
19 марта 1993 года, пятница, утро
Москва. Старая площадь. Администрация Президента.
6-й подъезд, седьмой этаж, кабинет 705
— Андрей Нетрович, что ж ты ничего пе расскажешь? Вчера тебя почему-то не было. Дим Димыч спрашивал… А я не знаю, где ты… Сегодня тоже… Что, у Филатова был?
Петр Васильевич обиженно посмотрел на своего подчиненного. По его укоризненному взгляду можно было прочесть: «Все-таки я — начальник отдела, а ты — мой заместитель. Ну да, первый заместитель. Но это не важно. Целыми днями ты ходишь где-то! Не докладываешь ничего. Так не годится!»
Орлов, не ожидавший услышать упреки со стороны своего нового начальника сразу, как только вошел в кабинет, даже немного растерялся. Безусловно, он понимал, что Романенко должен быть в курсе любого вопроса. Но особенность положения Орлова в администрации заключалась в том, что, кроме официальной работы, к которой он, впрочем, практически еще не приступил, ему, как сотруднику службы безопасности, надлежало решать массу специальных вопросов, рассказывав о сути которых он не имел нрава. Более того, весь смысл его нахождения здесь состоял как раз в том, чтобы он, пользуясь своим официальным статусом, мог решать чисто оперативные вопросы. Докладывать о них Нетру Васильевичу, до недавних пор полковнику КГБ, но все-таки бывшему сотруднику, уволенному со службы на пенсию, он тоже не имел права.
ВОСПОМИНАНИЯ: «Приход Орлова в администрацию был не только для меня, но и для начальника Управления кадров неожиданным. Вначале, естественно, была определенная настороженность. Но длилась она недолго. Через некоторое время я понял, что Андрей — человек неординарный, и его, скорее всего, ждет хорошая перспектива. Но я долго не мог понять, почему мне постоянно говорят: „Будь поосторожнее с ним!“ Мол, он все время „вертелся“ в высших сферах, да и этот неожиданный переход в администрацию… Через некоторое время моя настороженность рассеялась. С его приходом работать мне стало легче…» (Из воспоминаний П.В. Романенко, в 1992–1994 годах — начальника отдела Управления кадров Администрации Президента).
Разумеется, Нетр Васильевич понимал деликатность положения Орлова, который не хотел обидеть своего начальника и одновременно должен был скрывать от него некоторые аспекты своей деятельности. Но Андрей не учел того, что начальник отдела некогда был сослуживцем первого заместителя министра безопасности и мог от него узнать некоторые служебные моменты. Да и с сотрудниками ряда управлений министерства у него уже сложились неплохие отношения. Тем более что до прихода Андрея в администрацию Нетр Васильевич был здесь практически единственным сотрудником госбезопасности, хотя и ушедшим со службы. Ведь в начале девяностых, когда тень ГКЧП еще висела над Министерством безопасности и его сотрудников считали чуть ли не главными «врагами демократии», принимать на работу чекиста в высшие органы государственной власти было дурным тоном. «Стукачи нам не нужны!» — таков был один из главных лозунгов кадровой политики тех лет.
— Петр Васильевич, я не успел как следует приступить к работе, а у меня уже начались сумасшедшие дни! Вот курсирую все время между Старой площадью, Лубянкой и Кремлем. То одно, то другое. А сегодня утром был у Филатова…
— Это по поводу удостоверений? — проявил свою осведомленность Нетр Васильевич. — Что сказал Филатов?
— А вы знаете об этом?
— Да, мне сказали, — как-то неопределенно проговорил начальник отдела. — Мог бы и мне сказать! Мы же с тобой теперь вместе!
В тоне Нетра Васильевича снова зазвучали обиженные нотки.
— Да что рассказывать. Изготовили липовые удостоверения и, если бы не узнали наши… то… В общем, плохо было бы дело.
— Вот видишь, Андрей Нетрович, только пришел, а уже смог себя проявить! Молодец! Филатов заметит…
— Да ну! — Андрей махнул рукой, как бы отгоняя какую-то несущественную мысль. — Знаете, Нетр Васильевич, лучше пусть будет, как сказал поэт: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев и барская любовь!»
— О-о! — Нетр Васильевич с каким-то особым воодушевлением посмотрел на Орлова. — Любишь стихи? — И, не дождавшись ответа, продекламировал:
Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне На тихую, бесшумную погоду…
— Нравится? Ты знаешь, кто это? Чьи стихи?
Орлов смущенно молчал. Стихов он не знал, да и, признаться сказать, не любил. Это было, конечно, очень странным, потому что он был по своему складу, можно сказать, художественной натурой — когда-то окончил музыкальную школу и играл на скрипке и фортепиано, недурно рисовал, пробовал писать маленькие рассказы и путевые заметки, с удовольствием занимался оформлением интерьера квартиры, например мог придумать какую-нибудь композицию. Но вот стихи почему-то не любил. Ну не ложились они ему на душу! От этого Андрей даже испытывал некий комплекс неполноценности, как будто с рождения был обделен величайшей способностью — понимать поэзию.