Чтение онлайн

«… Возвращаясь из больницы в девять часов вечера, я не хотел ни есть, ни пить, ни спать. Ничего не хотел, кроме того, чтобы никто не приехал звать меня на роды. И в течение двух недель по санному пути меня ночью увозили раз пять» {65}.

Эти строки отражают подлинные условия работы доктора Булгакова в земстве. «Для него было вообще естественным отправляться на помощь по первому зову, — вспоминала Т. Н. Лаппа. — Сколько раз приходилось вместо сна и отдыха садиться в сани и в стужу отправляться по неотложным делам в дальние села, где необходим был доктор. Но никогда я не видела его раздраженным, недовольным из-за того, что больные досаждали ему. Я не слышала от Михаила никаких жалоб на перегрузку и утомление».

Какое значимое свидетельство! Но вчитаемся в один из самых удивительных рассказов Михаила Афанасьевича. Речь идет о «Вьюге».

Рассказ «Вьюга» (1926) в современных изданиях произведений М. Булгакова следует за «Крещением поворотом» (1925). Популярность Юного врача после того, как он удачно ампутировал ногу у девушки, попавшей в мялку, показал себя с лучшей стороны и в других трудных случаях, возросла до того, что он едва не погибает под тяжестью своей славы. Но это настоящий земский врач (причем, как писала Н. А. Булгакова-Земская в не опубликованном при ее жизни предисловии к «Рассказам», поразительно перекликающимся с воспоминаниями Т. Н. Лаппа, чувства, переживания, отношение к своей работе — это подлинные чувства и переживания самого автора), главным для которого, по словам известного теоретика и организатора земской медицины Д. Н. Жбанкова, является только больной, встречающий одинаковый прием и в свитке, и в пиджаке, и в платье, и в сарафане. Но доктор изнемогает от объема работы. Более восьми часов подряд длится ежедневный прием, а есть еще и стационарное отделение на тридцать человек (не коек, а человек, — пишет Булгаков!) и операции.

«Я написал в Грачевку и вежливо напомнил о том, что на N-ском участке полагается и второй врач.

Письмо на дровнях уехало по ровному снежному океану за сорок верст. Через три дня пришел ответ; писали, что, конечно, конечно… Обязательно… но только не сейчас… никто пока не едет…»

Впрочем, здесь нет ничего удивительного. Ведь больше половины русских врачей находились в армии. Те, кто оставался в тылу, несли непомерную нагрузку, обеспечивая тем не менее основной принцип общественной медицины — общедоступность.

И вот выдается замечательный денек, вьюга вертит и крутит, словно черт зубным порошком балуется. Доктор месяц не мылся и решает улучить момент.

«(…) Записка вам, доктор, — пискнула Аксинья в скважину.

— Протяни в дверь.

Я вылез из корыта, пожимаясь и негодуя на судьбу, и взял из рук Аксиньи сыроватый конвертик.

… «Уважаемый коллега (большой восклицательный знак). Умол… (зачеркнуто). Прошу убедительно приехать срочно. У женщины после удара головой кровотечение из полост… (зачеркнуто)… из носа и рта. Без сознания. Справиться не могу. Убедительно прошу. Лошади отличные. Пульс плох. Камфара есть. Доктор (подпись неразборчива)».

«Воспаление легких у меня, конечно, получится. Крупозное, после такой поездки. И, главное, что я с нею буду делать? Этот врач, уж по записке видно, еще менее, чем я, опытен…»…

Размышляя таким образом, я и не заметил, как оделся. Одевание было непростое: брюки и блуза, валенки, сверх блузы кожаная куртка, потом пальто, а сверху баранья шуба, шапка, сумка, в ней кофеин, камфара, морфий, адреналин, торзионные пинцеты, стерильный материал, шприц, зонд, браунинг, папиросы, спички, часы, стетоскоп. (Обратим внимание на подробное профессиональное описание, которое мог сделать только разъездной врач. — Ю. В.).

… В спальне был полумрак, лампу сбоку завесили зеленым клоком. В зеленоватой тени лежало на подушке лицо бумажного цвета. Светлые волосы прядями обвисли и разметались. Нос заострился, и ноздри были забиты розоватой от крови ватой.

— Пульс… — шепнул мне врач.

Я взял безжизненную руку, привычным уже жестом положил пальцы и вздрогнул. Под пальцами задрожало мелко, часто, потом стало срываться, тянуться в нитку… Я успел обломать конец ампулы и насосать в свой шприц желтое масло. Но вколол его уже машинально, протолкнул под кожу девичьей руки напрасно.

Нижняя челюсть девушки задергалась, она словно давилась, потом обвисла, тело напряглось под одеялом, как бы замерло, потом ослабело. И последняя нитка пропала у меня под пальцами» {66}.

Рассказ «Вьюга», посвященный поездке врача из Мурьева на помощь менее опытному коллеге (оказывается, оба они «похожи на два портрета одного и того же лица, да и одного года»), очевидно, воссоздает историю вызова доктора Булгакова в село Высокое, входившее в Гривскую волость, вблизи которого располагался и хутор Гришково (возможно, названный в рассказе «Пропавший глаз» Грищево). В Высоком и находилось имение Шереметево (во «Вьюге» Шалометьево). Оно принадлежало графу А. Д. Шереметеву — потомку старинного дворянского рода, известного со времен Дмитрия Донского. Бабушкой его была актриса П. И. Ковалева-Жемчугова, бывшая крепостная, по завещанию которой в Москве был построен странноприимный дом (теперь в этом здании — институт им. Н. В. Склифосовского).

Во исполнение завещания матери А. Д. Шереметев открыл в Высоком больницу и богадельню. По своей инициативе он организовал здесь двухклассное училище, народную библиотеку и пожарную команду. Вспомним, что и во «Вьюге» врача в Шалометьево и обратно везет пожарный.

В ночной вьюге и происходит поединок с волчьей стаей. Введя морфий жениху погибшей девушки, дождавшись, пока он заснул (помощь такого рода при психическом стрессе всегда необычайно важна), врач собирается обратно в свою больницу. В поле нехорошо, врача уговаривают заночевать в Шалометьево, но в больнице тяжелые больные, нуждающиеся в постоянном наблюдении.

Санки трогаются. Весь мир свился в клубок, п его трепало во все стороны. Дорога пропадает, врач с возницей находятся в поле уже около четырех часов. Доктор и пожарный меняются местами, чтобы в бешеной метели вывести уставших лошадей на дорогу. Внезапно кони дернули и заработали ногами оживленнее… «По правой руке я вдруг различил темную точку, она выросла в черную кошку, потом еще подросла и приблизилась. Пожарный вдруг обернулся ко мне, причем я увидел, что челюсть у него прыгает, и спросил:

— Видели, гражданин доктор?.. (Выражение «гражданин», несомненно, относится ко времени после февральской революции 1917 г. — Ю. В.).

… Лошади всхрапнули и понесли. Они взметывали комьями снег, швыряли его, шли неровно, дрожали.

И у меня прошла дрожь несколько раз по телу. Оправясь, я залез за пазуху, вынул браунинг и проклял себя за то, что забыл дома вторую обойму… Я обернулся и увидел совсем близко за санями вторую четвероногую тварь. Могу поклясться, что у нее были острые уши и шла она за санями легко, как по паркету. Что-то грозное и наглое было в ее стремлении. «Стая или их только две?» — думалось мне…..

— Держись покрепче и лошадей придерживай, я сейчас выстрелю, — выговорил я голосом, но не своим, а неизвестным мне.

… Мне сверкнуло в глаза и оглушительно ударило. Потом второй раз и третий раз… Я наконец справился с тяжелой овчиной, выпростал руки, поднялся. Ни сзади, ни с боков не было черных зверей» {67}.

Только мужество врача спасло его и пожарного. Волнение пережитого переполняет его, на вопрос о том, удалось ли спасти девушку, доктор отвечает равнодушно. Однако на самом деле он продолжает думать о смерти в Шалометьево. Врач вынимает том хирургии, хочет посмотреть раздел о переломах основания черепа, но сон охватывает его. Да, такова эта профессия. И в этом великолепном рассказе также есть не только картина врачевания, но и образ самого Булгакова.