Чтение онлайн

Как я мог не понять это раньше?..

Я со злостью бросил на землю кинжал и повернулся к берегу, с разбега ныряя в ледяную воду. Наружу просились слезы. Хоть немного остудить разум. Понять, что делать дальше. Нет, я не хотел подпускать к себе вообще никаких мыслей. Потому что от любой из них становилось невыносимо больно. Не следить за беглецом, не спрашивать у Ариэна, что он сам об этом думает. Прятать трупы. Нет. Все это не со мной. Кажется, я впервые по-настоящему захотел вновь стать невольником, просто существовать, отрешившись от любых эмоций. Так было бы в сотню раз проще. Существовать рядом с ней, наблюдать и мечтать, что она когда-нибудь заметит.

Я зарычал под водой, выпуская почти весь набранный воздух. Течение било под колени, пытаясь увести вперед, и на сопротивление почти не осталось сил. Ноги свело судорогой, в легких закончился воздух, но я до последнего держался за подводные камни, ломая ногти. Просто прячась. Еще мгновение. Еще одно. До тех пор, пока вода до онемения не сдавила грудную клетку. Ариэн что-то кричал мне с берега, но я не слышал.

Сегодня я лишился всего. Или у меня никогда ничего не было.

Ариэн

Все завертелось слишком быстро. Я не успел уловить суть зародившегося спора, когда стало поздно. И уже бесполезно было узнавать причину: Киан с Эвели вновь сцепились в схватке, только теперь по-настоящему. С такой яростью, как могут биться только заклятые враги, а ведь чего стоило заметить изменения раньше?.. После Нордона все расползалось по швам. Иллюзия выбора, защищенности, веры.

Найденный парень как-то совсем ссутулился, лишь раз посмотрев на меня. Но я обратил внимание, как он мельком поглядывает на густой хвойный лес, рядом переходящий в лиственный. Кажется, именно из-за беглеца и начался спор. И сейчас в его глазах плескался ужас, подкашивались ноги, но он упрямо продолжал стоять, каждую секунду мечтая сорваться на бег. Я аккуратно приоткрыл завесу в его память, но мельтешащие перед глазами фрагменты, от которых меня повело в сторону, не желали складываться в общую картинку. Ему по-прежнему было слишком страшно.

Тогда я спешно подвел лошадь к поляне и стреножил, лишь бы только не стоять в ожидании чего-то. Глупо, но глядя на лежащую на расстеленном наспех покрывале Эвели, я чувствовал абсолютную растерянность. Ее я тоже никогда не видел настолько… Даже не находилось слова. Разъяренной, злой. Отчаявшейся? Даже в тот разговор, когда я добровольно опустился перед ней на колени. Даже тогда ее слова не сопровождались никакими эмоциями, а взгляд оставался ясным. Но у всех есть предел, теперь он достигнут.

Как бы ни было сейчас, но моя жизнь до сих пор зависела от нее. Просто уже совсем в другом смысле. Я не верил в себя ни секунды, пока не оказался в ее плену. Пока не узнал родственную — изуродованную шрамами — душу. Без тени стыда, который испытывает раб в абсолютном подчинении господину, я по-настоящему захотел, чтобы она вела меня вперед. Это помогало сосредоточиться, не потеряться во всем, что происходит вокруг. Только уверенность, вера, что мы можем искупить свою вину. Что восстание — это мой долг. Кажется, я просто не смогу идти, если она сдастся.

Киан сильно задел ее своим обвинением, даже не понимая, как не вовремя посмел высказать ложные выводы. Да, я пообещал себе не заглядывать в ее воспоминания, но подобные моменты, пропитанные настолько бессильной ненавистью и страхом, просились наружу сами собой. Я увидел достаточно, и единственное, что удерживало меня от желания высказать Киану все, что горело где-то в груди — нежелание рассказывать об омерзительных призраках ее прошлого. И даже если проглотить, забыть хотя бы ненадолго причину их обоюдной ярости, Эвели без сознания, а с Кианом в ближайшие часы разговаривать нет никакой пользы. Он выбрался из воды весь раскрасневшийся, со сжатыми кулаками, напряженный до предела. Тут любой аргумент обтечет его сознание как вода — камень. Куда только исчез тот, кто с трепетом говорил о «Ней» и смотрел с преданностью и благоговением?.. Теперь, вероятнее всего, ничто не убедит Киана задуматься и понять, прежде чем бросаться обвинениями, а я совсем не мастер на нужные слова. Да и никогда им не был, как бы ни хотел этого отец.

В конце концов, я лишь устало выдохнул, стирая со лба опять проступивший пот. Жарко было даже в тени, а тучи все никак не могли настигнуть солнце. Скорее бы на наши головы обрушился ливень, быть может, остудил бы и хоть так заглушил ярость.

— Что произошло? — я обратился к замершему парню. Он опасливо покосился в сторону Эвели, но не произнес ни слова. Лишь чуть приподнял к груди руки, словно я вот-вот на него наброшусь. Опустил, опять поднял, облизал потрескавшиеся губы.

Можно сказать, что я спас ему жизнь, и все-таки для него это мало что меняло. В этот момент я не чувствовал к нему ни жалости, ни отвращения. Кровь уже не билась в висках от резкой смены ситуации, намокшая одежда заметней прежнего тянула к земле так, что даже клонило в сон. Вдобавок разболелось правое плечо от забытого ощущения напряжения при стрельбе. Чуть поднявшийся ветер холодил кожу, а от встревоженного взгляда, который словно просвечивал меня насквозь, становилось все более неуютно.

— Давай по порядку. Как тебя зовут?

От удивления парень вдруг как-то обмяк, светлые брови на миг взметнулись вверх. Руки повисли, словно плети. И опять понадобилось больше минуты, прежде чем он вновь приоткрыл рот.

— Ч-что?

— Я спросил, как твое имя.

— Нарк, — тихо произнес он, опять ссутулив не раз битые плечи.

— Так что случилось, Нарк?

— Она… — он показал пальцем на Эвели и с какой-то благодарностью посмотрел на Киана. Мне этот взгляд совсем не понравился, но уж парня я точно не собирался судить за неверные выводы, — сказ-зала, что… она хотела, чтобы…

— Эвели хотела его убить. Я не позволил, — резко вмешался Киан, хватая мертвого пленника за одежду. В его голосе презрение смешалось с разочарованием, и от того, как он зло произнес ее имя — будто выплюнул — у меня сами собой сжались кулаки.

Стало быть, мы поменялись местами, и в этом не было ничего хорошего: ведь в первую неделю после неудачного побега я ничего не знал о моей тюремщице, кроме твердости характера и стойкости духа. Но Киан, в отличие от меня, не мог отгораживаться от нее все годы своей службы. Я просто не находил в себе сил понять его изменившееся отношение и абсолютную веру в худшее из предположений.

— Что? Почему? — За тяжелым полуобнаженным телом по бугристой светлой почве протянулась тонкая кровавая дорожка. Со слишком явным усердием Киан упорно тянул за собой тело. Пыхтя и, кажется, ругаясь. Его руки дрожали, в легких свистел воздух.

— Потому что по-другому она не умеет, — совершенно безжизненно ответил он. Перед глазами на секунду показался миг их боя, но я поборол желание огрызнуться.

— Может, она не собиралась. Эвели говорила, что хочет…

Киан договорить не дал. С силой пнул стража под бок, скидывая с берега, и, даже не посмотрев в мою сторону, рявкнул со злой иронией и бессильной яростью:

— Конечно, ты ее защищаешь! Как же иначе.

Мне в глаза он больше не смотрел: тяжело дышал, теребя мокрые волосы, и все скалился, глядя на черную бурлящую воду. Отсутствие такта и выдержки в его словах лишало таких привилегий и меня. Я не мог коротко объяснить, что такого крылось в его словах, что приходилось бороться с подступающей яростью. Конечно, мне никогда не сопутствовали кротость или хладнокровие, я это помнил, но сейчас с каждым его словом мне все больше хотелось взяться за оружие. Недалекие по сути воспоминания нашей вылазки в тюрьму, прямых разговоров и понимания оказались разделенными пропастью с настоящим. Другие люди, иные жизни.