Долгая ночь
Шрифт:
Он запомнит каждого, каждого! Каждого, кто смеет сейчас смотреть косо, кто смеет ставить подножку, кто смеет тыкать пальцем и хохотать. И они заплатят за это.
Они заплатят сполна.
Четырнадцатилетие принято отмечать бурно и ярко, шумной вечеринкой и фейерверком. Вердала даже звали на парочку таких, но он не пошёл, да и звали только из вежливости. День тянулся за днём, месяц за месяцем, и Вердал вычёркивал из календаря даты, отсчитывая время до встречи с великой судьбой. Его собственный праздник выдался бедным и пустым.
«Ты же знаешь, — мягко заговорила мама как-то вечером, — что оракул иногда ошибается?»
Она тогда сильно болела, но эти слова Вердал занёс тоже в свой мысленный перечень смертельных оскорблений.
Всё это было не важно. Всё это никогда больше не будет иметь значения, потому что он станет Большим Волком, и все Кланы будут его.
Зенит был в том году над Марево-Хмарью, средних размеров городком к западу от столицы, славившемуся густыми летними туманами, смрадным болотистым духом и высокозольными торфяниками. Гостиниц в нём было целых четыре, но во всех них резво взвинтили цены, и Вердал поехал по социальной программе — на обшарпанном автобусе с сопровождением из старенького учителя и полицейского, проживанием в занюханной общаге барачного типа и питанием в заводской столовой. В группе были, помимо Вердала, трое ребят из маргинальных семей, шестеро приютских и полторы дюжины ублюдков-каталажников, имевших глупость попасться на дурацком правонарушении. Их сводили на целую одну экскурсию, занудную и снотворную. Потом велели тщательно причесаться, объяснили на пальцах, как дебилам, куда идти и что делать, а потом привели к Храму строем.
Небо горело тысячей цветных огней, и придурки из группы глазели на него, задрав головы и широко открыв рты. А в Вердале замешались густо предчувствие триумфа и страх: очередь тянулась медленно-медленно, и Большой Волк…
Станет ли Большой Волк ждать его там, на призрачных дорогах, как видела старая ведьма?
Он ждал.
Вердал барахтался неуклюже, привыкая к тому, как ноги пружиняще отталкиваются от вязкого воздуха, над ним гремела призрачная кавалькада, и там, впереди, сияла серебром колесница Полуночи. А чуть в стороне, на самой границе потустороннего, сидел, огромный и хмурый, Большой Волк.
Его нельзя было не узнать. Здесь нельзя было обознаться. Он был велик, и в его глазах горели звёзды.
Волк склонил голову, будто разглядывая Вердала. Улыбаясь и отчасти не веря — так просто?! — Вердал протянул к нему руки, и ладони утонули в густой серой шерсти.
Это длилось секунду, а потом зверь дёрнул огромной башкой и толкнул Вердала к процессии.
— Это вышло случайно, — торопливо говорил Вердал, захлёбываясь словами, — он видел меня! Он ждал!
Случайно или нет, но Вердал перекувыркнулся через голову и оказался вдруг среди сотен и сотен сияющих фигур. Они были, как косяк рыб, сверху и снизу, справа и слева, впереди и сзади, они пролетали мимо едва различимыми тенями, сплошным диким водным потоком.
Вердал кричал. И бежал назад, отбиваясь от сотен чужих морд. И плакал, и пытался идти по шерстяным спинам, и звал. Но Большой Волк остался где-то там, в стороне, в тишине, вдали от Охоты, и его никак нельзя было отыскать.
Он бежал до самого рассвета, пока потустороннее не стало, отгорая, гаснуть. Тогда его вывалило на снег у задних дверей Храма, голого и выдохшегося.
«Я буду Большим Волком, — шептал он, не вполне осознавая происходящее. — Я вернусь через год, я найду тебя, и я стану тобой. Это моя судьба.»
Его трясли за плечи и предлагали надеть хоть что-нибудь. Небесные огни потухли.
«Я буду Большим Волком, — повторял Вердал, натягивая колючий свитер, — я буду Большим Волком.»
Едва ли есть для подростка больший позор, чем бежать — но не стать двоедушником.
В том году из гимназистского класса бежали многие, и после каникул они мерялись зверями. Была пара волков, несколько лис, росомаха, горностай, филин, песец, рыси и барсук. Неудачников было, помимо Вердала, ещё двое: одна девочка, к огромному разочарованию родителей-лис, поймала корову, а заносчивый ботаник, мечтавший о вороне, — крота.
«Меня толкнули. У нас был контакт со зверем, но его прервали.» — Так объяснял Вердал тем, кто хотел слушать его туманные злые речи.
Таких, по правде, было немного.
Вердал стал совсем нелюдим, и родителям даже предлагали забрать его из гимназии. Но он упёрся бараном: уже в следующем году он не даст больше оторвать себя от своей судьбы.
Год тянулся много дольше, чем ему хотелось бы. Но всё заканчивается, и мутное безвременье ожидания закончилось тоже; он был свеж, подтянут и готов бороться до конца, сражаться столько, сколько потребуется, и пожертвовать всем, что спросят — и выгрызть для себя зубами эту дорогу.
Небо горело, цветное и чудесное, а Вердал бежал по воздуху легко и привычно. Большой Волк сидел в стороне и глядел прямо в душу глазами-звёздами; он ждал его, он смотрел ровно и мудро, и Вердал, стиснув зубы, бежал ему навстречу.
Удар. Грудная клетка взорвалась болью, воздух вырвался из лёгких облаком смешанного с мельчайшей снежной крупкой пара. Вердал оступился и рухнул, чтобы тут же вскочить вновь, — и столкнулся взглядом с вонючим козлом с уродскими скруглёнными рогами.
Козёл чуть склонил голову, будто играя. Вердал попытался обойти его, но козёл ухватил его зубами за ногу и дёрнул к себе.
«Отвали! — кричал человек, безжалостно впечатывая кулаки в мохнатый бок. — Не трогай меня! Не смей!»
Тур тепло фыркнул его в лицо. На какое-то мгновение их лбы — людской и звериный, — соприкоснулись, и огромные рога, словно корона, сползли на голову человека, а кулаки закостенели копытами.
Это был ужасный плен, чудовищный и давящий, хуже любой тюрьмы — плен чужой судьбы, надетой насильно вместо той, что ты выбрал сам. И когда в его бок, искрясь от радости узнавания, впечаталась прыгучая серна, он хотел вспороть ей брюхо своими рогами и истоптать кишки в кровавую кашу.
А потом он услышал запах.
lxxviii
«Я живу в Амрау, — торопливо говорила девица в тот краткий миг, когда дыхание Долгой Ночи возвращало людей, каждого на своё место. — Это в Подножье. Там все знают Ару! Приезжай скорее, приезжай!»
Она была, ну, почти ничего. И фигура, и коса, и глаза шкодливые. Ладони квадратные, грубые, как у деревенщины. А голос визгливый и мерзкий, и смех отвратительный, тупой. Ни вкуса, ни образования, одна девчачья спесь.
Нашлась, тоже, принцесска! Машет копытами, коззза, безмозглая мелкая дрянь.
И это — ему?!
И рога эти, и копыта? Вместо… вместо Большого Волка?
Мама была довольна: и зверь (и это после прошлой неудачи!), и пара. И туры — они же хозяйственные, дельные, не пропадут. Нужно ехать в Амрау, знакомиться, планировать, закладывать дом. До выпуска из гимназии всего полтора года, и тогда…
Вердала тошнило от этих разговоров. Он наорал на мать, за это огрёб от отца по шее, стиснув зубы, извинился и обещал ехать.