Чтение онлайн

На мозгоправа денег было жалко. К тому же я боялась, что мне выпишут какие-нибудь ужасные таблетки, из-за которых я останусь совсем уж овощем.

По совету случайной знакомой, чьё имя я уже успешно забыла, я купила книжку — что-то там про терапию мысли. Там было много красивых слов о том, какая эта супер-пупер методика, научно обоснованная, действенная и всё такое. Заключалась она, грубо говоря, в том, чтобы вести себя рационально.

В какой-то мере это даже помогало. Скажем, я довольно быстро перестала оглядываться на припаркованные автомобили: рационально я вполне понимала, что они сами по себе не наедут на меня и не сожрут, потому что такого машины пока не умеют.

Но от кошмаров — и от накрывающего с головой страха, — это не помогало. По правде говоря, скорее сделало хуже: постоянно проверяя себя на адекватность, я совсем перестала понимать, насколько могу себе верить.

Дело в том, что книга учила, как быть с беспочвенными страхами. Позавчера книга предложила бы мне рационально признать, что Арден не планирует делать со мной ничего ужасного; увы, мне трудно было в это поверить, потому что ужасное уже случалось.

Как быть с этим, — об этом в книге ничего не было.

Правда, там вроде бы была какая-то вторая часть. Но её на том книжном развале не продавали.

Глупости это всё.

Я нормальная уже; нормальная. Всё это прошло, всё закончилось; эти ворота закрылись; этот путь давно заметён снегом. Ты ушла другой дорогой, ты ушла далеко, и другая дорога привела тебя в другие места.

Вот, что важно. Вот и всё.

Не знаю, сколько я так сидела, убеждая себя непонятно в чём, но в какой то момент в дверь в комнату робко постучали.

Я не запиралась: здесь не было замка. Но вламываться в комнату гость не спешил, и пришлось вылезать из лисьих одеял, вставать и открывать самой.

Это был, конечно же, Арден. Он мялся в коридоре и выглядел мягче, чем тогда, на кухне.

— Кесса… извини. Я не должен был на тебя кричать. Давай… обсудим?

— Ты не кричал, — спокойно (надеюсь, спокойно) сказала я. — Мы, можно сказать, дискутировали. Всё в порядке. Тема закрыта. Передай мне, пожалуйста, книги.

Он опять смотрел на меня глазами побитой собаки, причём била, видимо, я, ногами и гвоздодёром. Наконец, медленно кивнул и вышел на кухню.

Я поправила волосы и приняла независимый вид.

Арден принёс авоську целиком, перебрал книги на весу; четыре передал мне по одной, а две запихнул себе под мышку.

— Кесса…

— Я всё изучу, — торопливо перебила я, — постараюсь быть полезной делу. Может быть, мастер задавал какие-то конкретные вопросы?

— Нет. Нет, ничего. Только сказал, что оставил закладки.

— Хорошо. Буду держать тебя в курсе.

И я закрыла дверь раньше, чем он успел ещё что-нибудь сказать.

В людской природе — эгоизм; как мы ни пытаемся играться в эмпатию, притворяться, будто нам интересны чужие чувства, казаться самим себе благородными и великолепными, всё это рассыпается карточным домиком, стоит только немножечко ковырнуть.

Даже слово такое придумали — «человечность». И решили, будто она и есть то, что объединяет лунных, колдунов и двоедушников. Мы разные, мол, по своей силе, по вере, по тому, что слышим в ночной тишине, но есть же спрятанная глубоко внутри суть, к которой обращаются слова, и в этой сути мы — человеки, и умеем видеть друг друга.

Красивая глупая сказка.

Легко быть этичным, когда тебе есть, откуда; когда ты твёрдо стоишь на ногах, когда спокоен, силён, в конце концов — здоров. Тогда ты легко бросаешься дурацким словом «этика», точно знаешь, как правильно, видишь в фигурах вокруг людей и признаёшь, будто их мысли и порывы ничем не отличаются от твоих. Пока ты силён, тебе легко уважать. Легко быть «взрослым» и «выше этого», легко сочувствовать, легко поддерживать.

Но когда тебе больно, — о, это совсем другая история.

Своя шкура ближе что к телу, что к душе. И если в ней дырка, если из неё толчками выплёскивается бурая кровь, если рваные края раны гноятся, а струпья лопаются, — тебе становится вдруг всё равно, что кого-то рядом с тобой ткнули каким-нибудь ножиком.

Мы, может быть, в чём-то и люди. Но звери мы абсолютно во всём.

Когда тебе больно, глаза устилает красной плёнкой. Ты рычишь, бьёшься, воешь, бежишь и можешь порвать любого, кто встанет у тебя на пути; всё для того, чтобы заткнуть чем-то сквозную дыру у себя внутри, защипнуть края раны, выдернуть застрявший в мясе отравленный коготь. Пусть хоть обплачутся рядом с тобой, будто кому-то другому волчья трава нужнее.

Тебе всё равно на всех других. Ты сам у себя болишь слишком сильно.

Что мне за дело знать, будто бы ему больно? Мне плевать, право слово, на его боль! Она и взялась у него от одной только дурости, каши в голове и неумения с самим собой разобраться; это моя боль — настоящая, это я проваливаюсь в кошмары, как в свежий, пропахший морозом и озоном, снег, это я едва не умерла в той реке, но каким-то чудом выжила, только вот выплыла не до конца. Что за чушь он несёт про свои кошмары, что мне до них дела? Пусть засунет их себе, куда поместится.

Словом, ничего удивительного, что наши с Арденом разговоры были разговорами слепого с глухим.

— Я мог бы порекомендовать специалиста, — будто бы в пустоту сказал Арден следующим утром, когда я машинально жевала яичницу, глядя только в книгу перед собой. — Она много лет занимается пациентами с тревожными расстройствами. Ничего страшного там не происходит, никаких кушеток из анекдотов, мягкие препараты, всё строго анонимно и…

Я не сразу поняла, что это он мне. Мастер Дюме справился с этим умозаключением быстрее, — по крайней мере, он одним движением влил в себя остаток чая и поскорее ушёл на свой балкон, ещё и заперся там изнутри.

— Мне не нужен врач, — я перелистнула страницу. — Я вполне здорова и прекрасно себя чувствую, спасибо за беспокойство.

— Ты очевидно не в порядке, — намёков Арден явно не понимал, — у тебя был приступ, а сегодня ты плакала во сне.

Я смотрела на него долго, но он не смутился, только стиснул зубы так, что чётче обрисовалась линия подбородка.

— Тебе показалось.

И поскорее ушла с кухни.

В следующий раз не выдержала уже я. Арден опять где-то шлялся весь день, пока я мучилась с принципом Гиньяри (это был излишне сложный для меня уровень материаловедения, относящийся к программе институтских спецкурсов), а вечером приволок две шавермы из ближайшего ларька и неощипанную дохлую курицу.